Сломанные крылья

Глава 9. "Ужас"

Воспоминание 9. «Ужас».

Любое движение отзывалось в моем теле острой, раздирающей болью, словно тысячи невидимых игл вонзались в кожу, напоминая о шрамах. Я лежала неподвижно на узкой постели, уставившись в потрескавшийся потолок, где паутина теней плясала в такт моему прерывистому дыханию. Мэйр, с лицом, отмеченным усталостью и виной, поднес к моим губам кружку — ту самую, с «благословенным зельем», которое на вкус было проклятием. Горький, приторно-сладкий напиток, что обещал облегчение, но требовал платы в виде забвения. Я сделала глоток, и волна онемения прокатилась по венам, отступая боль на миг, давая возможность вдохнуть без стона, без этой душераздирающей агонии. В тот же миг солнце, пробиваясь сквозь пыльное оконце, осветило комнату золотистым лучом, заставив меня зажмуриться от его внезапной, почти насмешливой яркости.

Проклятые шрамы... Проклятая боль, что жила во мне, как вечный спутник, не отпускающий даже во сне. Будь проклят «он» за содеянное — за каждую рану, за каждую слезу, за жизнь, разбитую в пыль. Будь проклят «он» за всё, что отнял, и за то, что оставил: эту пустоту в душе, где когда-то цвела надежда.

- Спасибо, — прошептала я пересохшими, потрескавшимися губами, слабо сжав его руку. Пальцы Мэйра были теплыми, нежными, но сейчас они дрожали, выдавая его смятение.

- Прости, — ответил он почти беззвучно, опустив взгляд. В его глазах, цвета осеннего леса, плескалась вина — не за зелье, а за то, что не смог защитить меня от всего этого ада.

Я выдавила улыбку — слабую, но искреннюю, — и попыталась приподняться на локте, чтобы сесть. Тело предало: мышцы обмякли, как у тряпичной куклы, и я осела обратно на подушки с тихим стоном. Комната закружилась в глазах, а боль, отступившая было, снова кольнула, как предательство старого друга.

- Ничего, — прошептал Мэйр, стараясь приободрить меня, но его улыбка вышла вымученной, грустной, как осенний дождь. — Скоро пройдет. Зелье всегда так действует — сначала как удар, потом как объятия.

- Сколько у нас времени? — спросила я, повернув голову к нему. Мои глаза, наверное, казались ему бездонными колодцами усталости, но в них теплилась искра — упрямая, неугасимая.

Он помедлил, а потом криво усмехнулся, глядя в сторону окна, где солнце уже клонилось к зениту.

- Завтра у «него» будет коронация, — произнес он тихо, словно эти слова жгли язык. — Под короной, украденной в крови, он воссядет на трон, который не его. Завтра...

- Завтра, — эхом отозвалась я, одобрительно сжав его ладонь сильнее. Эта хватка была моим обещанием — не сдаваться, не ломаться. — Значит, у меня еще есть время. Успею... Дотяну до этого дня.

- Я не думал... — начал он, голос его дрогнул, как лист на ветру, но я остановила его, сжав пальцы еще крепче.

- Тсс, — прошептала я, приподнимая палец к губам. — Я хочу рассказать тебе одну историю... Об одной маленькой девочке. Пока еще есть время. Пока силы не ушли совсем.

Мэйр удивленно приподнял бровь, его лицо смягчилось — в глазах мелькнуло любопытство, смешанное с тревогой. Он всегда был таким: сильным, но чутким, готовым выслушать, даже если слова ранят.

- Какую историю? — спросил он мягко, осторожно поправляя подушку под моей головой, чтобы мне было удобнее дышать.

- Тсс... Не перебивай. Мне сложно говорить. Каждое слово — как шаг по битому стеклу. Но я расскажу. Начало и конец — за один раз. Чтобы ты понял... Чтобы не осталось тайн.

- Хорошо, — кивнул он, сжимая мою ладонь обеими руками — крепко, но нежно, как якорь в бурю. Его тепло передавало силу, и я, словно опираясь на него всей своей душой, начала рассказ.

- Давным-давно, в одном старом доме, где стены помнили смех и слезы, жила очень дружная семья. Мать — с руками, пахнущими свежим хлебом и травами, — пела колыбельные, что укачивали ночь. Отец — сильный, как дуб, — рассказывал сказки у очага, где огонь трещал, как дружеский шепот. И их чудесные дети: брат и сестра, неразлучные, как тени. Брат был старше — защитник, с глазами, полными звезд, а сестра — маленькая, с копной темных волос, что вились, как река под солнцем. Они бегали по лугам, строили замки из снов, и мир казался им вечным садом, где нет места теням.

Я говорила тихо, прерывисто, слова вырывались, как нити из клубка воспоминаний — ярких, болезненных. Мэйр не перебивал, лишь кивал, его лицо становилось все мрачнее по мере того, как тени удлинялись за окном. Я рассказывала и рассказывала: о первом предательстве, что вошло в дом, как змей; об убийствах, скрытых под маской дружбы; о боли, что разрывала семью на части, оставляя лишь эхо. Солнце ушло, комната погрузилась в сумерки, и Мэйр, не отходя, зажег свечи — их пламя замерцало, отбрасывая золотистые блики на стены, как стражи в ночи. А история текла дальше, неумолимая, ведущая к концу, что ждал завтрашней коронации.

Наши отношения с Лэром — этим загадочным лордом Эрсой, что скрывался под маской беззаботного странника, — оставались глубокой тайной, окутанной тенями леса и шепотом ветра. Мы встречались в уединении моего маленького домика, где каждый миг казался украденным у судьбы. Лэр, с его теплой улыбкой и глазами цвета летнего неба, каждый раз дарил мне призрачную надежду: он гладил мои волосы, шептал о будущем, где мы вдвоем шагнем под венец, и уверял, что скоро попросит моей руки у родителей.

- Только подожди, фея Тэаринна, — говорил он, прижимая меня к себе у костра. — Мир не готов к нашей любви, но я изменю его.