Сломанные зубья памяти

Глава 1. Грань дождевой воды

Туман цвета разбавленного молока висел над утренним Сеулом, заставляя даже самые яркие неоновые вывески круглосуточных магазинов выглядеть призрачно и отстранённо. Хэвон ненавидела утреннюю смену, но именно утренняя смена позволяла ей не пересекаться лишний раз с болтливой сменщицей Минджи, которая обожала обсуждать айдолов так, будто они её личные друзья. Хэвон не нужны были друзья, даже личные, даже воображаемые.

Магазин «24/7 Heaven» на углу узкого переулка жил своей тихой механической жизнью. Гудел холодильник с кимпабами и треугольными кимпаб-рисовиками, пахло раменом и старым пластиком. Хэвон скользнула за прилавок, поправила форменную красную бейсболку, спрятав под неё выбившиеся пряди обесцвеченных, почти белых волос. Отражение в тёмном экране выключенного монитора показало ей усталое лицо с острым подбородком и тенями под глазами — она выглядела именно так, как чувствовала себя: выцветшей и немного поломанной.

До университета оставалось два часа, которые она намеревалась провести в блаженном оцепенении, переставляя товар с истекающим сроком годности на полку «Скидка 50%».

Покупателей в такое время почти не было. Только старик, каждое утро бравший одну и ту же пачку сигарет и бутылку рисового пунша, нарушил монотонность. Он кивнул ей молча, она молча пробила товар. Их ритуал был идеален именно отсутствием слов.

Хэвон ценила тишину. Тишина не задавала вопросов, не требовала улыбаться и не лезла в душу. Она переставляла банановое молоко, когда в кармане завибрировал телефон. Мать. Снова. Хэвон сбросила звонок, даже не глядя на экран. Она знала, что там: «Когда ты заберёшь свои вещи?», «Ты должна понять отчима», «Мы семья». Семья, которая молча смотрела, как четырнадцатилетнюю Хэвон запирают в чулане за «дерзость», не была семьёй. Это была договорённость о совместном выживании, которую она расторгла в день своего совершеннолетия.

Она сунула в рот кислую конфету, чтобы перебить привкус тех воспоминаний. Кислота обожгла язык, возвращая в настоящее.

После смены, переодевшись в свой обычный мешковатый тёмный худи, Хэвон вышла на улицу. Город уже окончательно проснулся, наполнился шумом машин, криками доставщиков на скутерах и вездесущей музыкой из открытых дверей кафе. Хэвон плыла в этом потоке незамеченной тенью — именно так, как ей нравилось. Она зашла в библиотеку, но не смогла заставить себя читать «Историю корейской поэзии», тупо глядя в одну точку.

Вечером, когда фиолетовые сумерки снова опустились на город, принеся с собой мелкий, противный дождь, Хэвон возвращалась домой. Она снимала крошечную комнату в полуподвальном этаже старого здания, которую хозяйка гордо называла студией. Дождь барабанил по асфальту, стекал по узким переулкам, собираясь в мутные потоки у бордюров.

Хэвон почти бежала, накинув капюшон, когда поравнялась с буддийским храмом, спрятавшимся среди жилых башен. Обычно она проходила мимо, не замечая его, но сегодня резко остановилась. У входа стояла большая каменная чаша, наполненная дождевой водой. Поверхность её, вопреки падающим каплям, была идеально гладкой, как зеркало.

Хэвон замерла. Что-то было не так. Она сделала шаг ближе, вглядываясь в тёмную, маслянистую воду.

В чаше отражался храм, отражался кусок серого неба… и отражалась она сама. Но как-то странно.

Хэвон наклонилась ниже, почти касаясь носом водной глади. Её дыхание должно было пойти рябью, но вода оставалась недвижимой. Девушка в отражении была одета не в тёмный худи, а в яркое, многослойное ханбок из бледно-розового и нефритово-зелёного шёлка, расшитое золотыми нитями. Волосы её, в реальности собранные в небрежный пучок, в отражении были уложены в высокую, сложную причёску с длинной серебряной шпилькой, на конце которой дрожал крошечный цветок лотоса. Лицо было тем же — её лицо, но без тени вечной усталости, с выражением спокойной властности и какой-то потусторонней печали. Губы той, другой Хэвон, были тронуты алой помадой и едва заметно шевелились, будто она что-то беззвучно шептала.

Но самым жутким было не это. Глаза. В отражении они были полностью чёрными, без белков, и смотрели прямо на Хэвон. Взгляд был тяжёлым, пронизывающим, он словно вытягивал из неё душу. Хэвон почувствовала, как холод расползается от груди к кончикам пальцев, как застывает кровь в жилах. Ей показалось, что она слышит этот шёпот — не ушами, а где-то внутри черепа:

— Ты спишь. Слишком долго спишь.

Хэвон отдёрнулась, как от удара током, и с громким, судорожным вдохом выпрямилась. Сердце колотилось где-то в горле, в глазах потемнело. Она инстинктивно зажмурилась на секунду, пытаясь унять дрожь в руках. А когда открыла глаза, всё было как обычно. Дождь барабанил по каменной чаше, разбивая поверхность воды на тысячу осколков, в которых отражался только хмурый вечерний свет и её собственный, перепуганный силуэт в мокрой толстовке. Никакого ханбока, никакой шпильки. Только старый камень и дождевая вода.

Хэвон выдохнула, и её дыхание наконец-то пошло облачком пара в сыром воздухе. Она огляделась. Улица была пустынна. Звуки города вернулись, давя на барабанные перепонки.

— Показалось, — прошептала она сама себе, но голос прозвучал хрипло и неуверенно.

Она заставила себя развернуться и пойти домой, но спиной всё ещё чувствовала этот чёрный, бездонный взгляд из отражения. Теперь мир казался ей хрупким и каким-то ненастоящим, словно декорация, за которой кто-то внимательно следил.