«сломать твою гордость»

Глава 1. Дербент. Жара. Взгляд.

Я ненавидела Кавказ за три минуты до того, как влюбилась в него.

Точнее, я ненавидела этот Кавказ — тот, что плавился в сорокаградусном пекле, пах бараньим жиром и перегаром от местного коньяка, который пили из горла даже бабушки на лавочках. Я стояла у подножия Дербентской крепости, запрокинув голову к раскаленному небу, и чувствовала, как капли пота ползут по позвоночнику, собираясь в мокрое пятно на пояснице. Футболка прилипла к коже, как вторая, проклятая шкура.

— Амина, ну ты чего застыла? — крикнула Ленка, моя подруга с вечно мокрыми от жары волосами. — Идем, там кондиционер в кафе, я умоляю!

— Идите, — выдохнула я, махнув рукой. — Я догоню. Хочу на стену залезть.

— Там же солнце! Ты сгоришь!

— Мне плевать.

Мне правда было плевать. На солнце, на ожоги, на угревшиеся в городе камни, которые жгли подошву даже сквозь подошву кроссовок. За неделю до моей свадьбы мой жених, прекрасный, заботливый, помеченный печатью идеального мужчины, решил, что ему важнее трахнуть свою секретаршу с силиконовой грудью в подсобке, чем дожить до алтаря. Он сказал: «Это просто ошибка. Ну, Амина, ну что ты как маленькая?» — и я вылетела из его квартиры так, что дверная ручка осталась у меня в кулаке.

Мне было двадцать три. Мне было больно, как собаке. И я сбежала с подругами в Дагестан, думая, что море и дурацкие экскурсии вылечат меня. Не вылечили. Им было плевать на мое горе. Они смеялись, загорали, пили пиво на пляже, а я внутри превращалась в засохшую корку, которую вот-вот сдует ветром.

Я полезла по выщербленным каменным ступеням вверх. Каждый шаг отдавался в коленях тяжестью. В висках стучал ритм тамады с нашей свадьбы, который никогда не состоится. Я зажмурилась, выдохнула и, когда ступеньки кончились, вышла на продуваемую ветром площадку крепости. Отсюда было видно море. И город. И бесконечная каменная стена уходила вдаль, к горам, окутанным синей дымкой.

Жара была невыносимой. Я стянула через голову футболку, оставшись в одном белом топе, который едва прикрывал живот. Я просто хотела воздуха. Хотела, чтобы ветер коснулся кожи, чтобы хоть на секунду выдуть из меня эту липкую, тоскливую дрянь.

Я встала у самого края, опершись руками на нагретый камень парапета, и прикрыла глаза. Ветер действительно был. Теплый, резкий, пахнущий солью и полынью. Я сделала глубокий вдох, и в этот момент мне показалось, что я не одна.

Чувство чужого взгляда — это физически ощутимая штука. Как игла, которую медленно вонзают между лопаток. Я резко обернулась.

Он стоял в трех метрах от меня. Прислонившись плечом к древнему зубцу стены, засунув руки в карманы полотняных брюк. И смотрел.

Я мысленно успела подумать: «Черт, какой красивый гад» — прежде чем мозг зафиксировал реальность. Высокий. Широкий в плечах так, что рубашка, расстегнутая на три верхние пуговицы, натягивалась на груди, открывая смуглую, будто литую из бронзы, кожу. Темные, с проседью на висках волосы, тронутые ветром, и глаза. Глаза цвета холодного ореха. Немигающие, тяжелые, как гири.

Он не улыбался. Он просто изучал меня, как редкую букашку. Медленно прошелся взглядом по моим распущенным волосам, по лицу, задержался на ключицах, на животе, открытом под этим проклятым топом, и снова поднялся к глазам.

Я почувствовала, как кровь приливает к щекам. От злости. От неловкости. От того, что этот незнакомец имел наглость рассматривать меня, как экспонат в музее.

— Помогите? — процедила я, скрестив руки на груди и тем самым скрывая живот. Мой голос прозвучал резче, чем я хотела.

Он медленно оттолкнулся от стены и сделал шаг ко мне. Один. Второй. Я не отступила. Я была слишком зла на весь мир, чтобы бояться одного мужчины.

— У нас в горах так не ходят, — сказал он. Голос оказался низким, хрипловатым, с таким количеством стали в обертонах, что мурашки побежали по рукам. Он говорил без акцента, чисто, но в интонации слышалась та самая кавказская тягучесть. — С голым животом.

Я усмехнулась. Нервно. Громко.

— Серьезно? Сейчас будет лекция о традициях кавказского гостеприимства? — Я вздернула подбородок. — Вы мне кто? Муж, брат или отец? Развяжите рубашку сами, если вам так неймется.

Я намеренно сказала это. Я хотела его задеть. Хотела, чтобы он убрался, потому что его взгляд давил сильнее, чем эта дурацкая жара. Но он не убрался. Он усмехнулся — уголками губ, одними глазами. И я поняла, что вместо того, чтобы отшить его, я только что воткнула себя в его мишень.

— Какая дерзкая, — протянул он. Словно пробовал слова на вкус. — Все вы такие… дерзкие. До поры до времени.

— Не дерзкая. Смелая. — Я сделала шаг вперед, и мы оказались почти вплотную. От него пахло дорогим табаком, кожей и еще чем-то диким, неуловимым, от чего у меня перехватило горло. — Просто вы, видимо, привыкли к другим. К тем, кто кланяется.

— Смелая, говоришь? — В его глазах загорелся опасный огонь. Что-то первобытное. Хищное. Он наклонил голову, чуть подавшись вперед, и его голос упал до шепота, от которого у меня внутри будто разорвалась струна. — Тогда давай сыграем.

— Во что?

— В нарды, — ответил он просто. — Ты выигрываешь — просишь, что хочешь. Деньги. Билет до Москвы. Мою машину. — Он пожал плечами, как будто это была мелочь. — Проигрываешь — поедешь со мной.

Я рассмеялась. Искренне. Так, что эхо разнеслось по камням.

— Вы что, реально? Сейчас двадцать первый век. А вы меня похитить хотите, как в старых фильмах?

— Я не хочу тебя похищать, — спокойно сказал он. — Я хочу посмотреть, что останется от твоей дерзости, когда ты проиграешь. — Он сделал паузу и медленно обвел взглядом мое лицо, спустился к губам. — Когда ты проиграешь… я сделаю с тобой такое, что со стыда глаза на меня поднять не посмеешь.

Мое сердце грохнуло где-то в горле. Язык отказался повиноваться. Внутри все кричало: «Пошли его! Уходи!». Но ноги приросли к камням. Потому что в его словах была не пустая угроза. В них была искренность. И от этой искренности у меня подкосились колени.