Сломи меня и оставь себе. Отказала Миллиардеру.

Это плохо кончится

1.

Она вошла в зал.

Зал заткнулся.

Это всегда так работает. Красивая женщина входит в комнату — и мужчины перестают думать о том, о чём думали. О деньгах. О лошадях. О своих жёнах. Они начинают думать об одном. Они думают об этом одном с разной степенью приличия, но думают все. Это закон природы. Не лучший закон, но зато работает без исключений.

Исабэль Варгас знала этот закон.

Зал её заметил. Зал всегда её замечал. Это был не вопрос везения — это был вопрос физики. Они не виноваты — это не решение, не выбор. Это просто так работает.

Она была из тех женщин, на которых смотришь и сразу понимаешь — с ней будут проблемы. Не потому что плохая. Потому что слишком хорошая. Природа распределяет неравномерно — это известно, это не новость. Но иногда перекос настолько очевидный, что хочется подать жалобу. Это был именно такой случай.

Ей было двадцать пять. Высокая. Длинные тяжёлые волосы цвета светлого каштана. Лицо из тех, что запоминается само, без спроса. И потом обнаруживается в голове в самое неподходящее время. Глаза — умные. Это была главная проблема. Красивые глаза бывают у многих. Умные — реже. А такие, которые знают, что они умные и красивые, — это уже совсем другая история. Было что-то ещё в ней — что-то, у чего нет удобного слова. Что-то, от чего не уйти.

Она улыбнулась.

Кто-то в зале подумал: вот оно. Начинается.

И был прав.

Таких женщин не любят спокойно. Ими болеют — с температурой, с бессонницей, с тем тупым постоянным ощущением в груди, которое мешает есть и думать о другом. Они это знают. Они к этому привыкли. Некоторые из них этим пользуются. Она пользовалась — но без жестокости. Просто это было её. Как инструмент, который всегда при себе.

Кто-то в зале смотрел на неё и думал: это плохо кончится.

И был прав.

2.

Особняк Монтальво был большой и дорогой. Деньги в нём не кричали — они сидели тихо, в хорошей одежде, и пили хорошее шампанское. Так выглядят старые деньги. Исабэль это нравилось. Ей нравилось всё, что выглядело именно так.

Она была рада переезду в столицу. Жизнь до сих пор её не обижала, но город, в котором отец сколотил своё дело, был ей мал. Отец видел и компенсировал по-своему — покупал. Покупал всё, что покупают девушке против скуки. Это работало против скуки примерно как аспирин против перелома. То есть никак.

Здесь было другое. Было где развернуться. И это пьянило.

Дело в том, что Исабэль выросла тщеславной. Это случилось само собой — в силу частных и глубоко индивидуальных причин, как это случается со всеми и абсолютно всегда. Никто не виноват. Так получилось.

Она была здесь не одна. С родителями.

Дон Эстебан Варгас. Крепкий, немногословный человек с большими руками и лицом из тех, что кажутся вечно напряжёнными: чуть нахмуренные брови, жёсткая складка у рта, взгляд человека, который привык просчитывать на три хода вперёд и не доверяет красивым словам. Такие лица не расслабляются никогда. Мышцы привыкли держать.

Дон Эстебан держал всегда. За столом. На вечеринках. С партнёрами. Он говорил мало — не потому что нечего было сказать, а потому что светская болтовня казалась ему пустой тратой воздуха. Он поздно разбогател. Он знал цену каждому песо и каждому рукопожатию. О деле — мог говорить часами. О погоде — нет.

В обществе это его не красило. Ему было всё равно.

На светских вечеринках он чувствовал себя как прораб на балете. Это было видно.

Исабэль это знала. За годы она выучилась нужной репликой, оброненной непринуждённо и в нужном месте, превращать отцовскую прямолинейность в характер. Люди любят характер. Особенно когда рядом стоит красивая дочь и улыбается так, будто всё так и задумано.

Мать нервничала. Мать всегда нервничала. Это был её основной вид деятельности — нервничать, говорить об этом, снова нервничать. Она то застывала с ридикюлем в руках, то начинала говорить сразу о трёх вещах и не заканчивала ни одной.

Донья Беатрис была привлекательной женщиной, которая тратила свою привлекательность на тревогу. Жалко. Но не смертельно.

— Ты выглядишь прекрасно, мама.

— Правда? Я думала, это платье…

— Платье отличное. Все смотрят.

Мать успокоилась.

Работало каждый раз.

Дон Эстебан озирался, ища кого-то в толпе. Нашёл.

Дон Антонио Монтальво шёл навстречу. Именинник. Шестьдесят лет, широкое лицо, широкий смех. Из тех людей, которые любят всех и всем рады, и это в нём было настоящим, не светским. Новый партнёр отца. Виновник торжества. Виновник переезда.

— ¡Эстебан! — он раскрыл руки так, будто собирался обнять весь зал заодно. — Ты всё-таки выбрался из своего кабинета.

— Антонио. — Отец пожал ему руку. Крепко. По-деловому. — Дом красивый.

— Дом старый. Это разные вещи.

— Старое — это и есть красивое. Если ещё стоит.

Дон Антонио расхохотался — громко, всем телом.

— Видишь, поэтому я тебя и взял в дело. У тебя один критерий — работает или не работает. Дома, деньги, люди.

Дон Эстебан почувствовал зал. Зал смеялся. И значит — можно было ещё.

— Деньги, которые не работают, — это не деньги. Это сувенир.

Прозвучало по-другому. Не плохо. Но неловко.

— Сувенир! — Дон Антонио всё равно расхохотался. Непонятно: из дружбы или из вежливости, но тепло. Кто-то рядом смеётся уже потому, что смеётся дон Антонио.

Исабэль про себя выругалась. Молча. Без выражения.

— Донья Беатрис, дорогая, — повернулся Антонио к матери, — а вам как наш дом?

— О, он… он прекрасный, я только…

— У нас преимущество, дон Антонио, — мягко вставила Исабэль. — О фамильном особняке Монтальво отец рассказывал столько раз, что ещё один ужин — и мы с матерью нарисовали бы чертежи по памяти. А вас я почти боялась.

— Боялись? — он повернулся к ней. Удивление было светским — то есть отрепетированным.