Словарный запас

Глава 1. Кремь

Мотор захлебнулся, и тишина обрушилась в образовавшуюся пустоту. Она была не отсутствием звука, а его антиподом — вязкой, тяжелой субстанцией, вползающей в уши и давящей на барабанные перепонки изнутри. За лобовым стеклом, в слюдяном свете фар, клубилась белая муть — не снег и не дождь, а некая безымянная влажная материя, поглощающая очертания мира. В этой кипящей белизне, как тёмные кристаллы в мутном растворе, угадывались силуэты изб.

— Дальше не проеду. Усть-Нереи. — Мужчина ткнул пальцем вперёд, избегая взгляда, будто указывал на место заразное.

Кирилл расплатился. Автомобиль, с отчаянным чавканьем вырывая колёса из хватки грязи, развернулся и растворился в пелене. Грохот мотора был мгновенно поглощён, и воцарилась та самая, уже знакомая за несколько секунд, густая немая среда. Он потянул носом воздух — пахло гниющим листом, сырой древесиной и чем-то ещё… холодным и металлическим, как привкус старой монеты на языке.

Дорога привела его к крайней избе. Она не стояла, а приседала на корточки, вросшая в землю с видом тупого, векового упрямства. В единственном окне, мутном и слезливом, пульсировал жёлтый огонёк — не свет, а скорее, фосфоресцирующая язва на лице ночи.

Стук костяшками пальцев в облупленную дверь прозвучал кощунственно громко. В ответ — могильная тишина. Затем — шарканье, щелчок засова, и дверь приоткрылась на цепочку, рождая в щели бледный овал лица. Девушка. Лет восемнадцать. Лицо — маска из белого фарфора, в которой два серых озера смотрели на него с холодным, безличным любопытством.

— Ваша цель? — голос был низким, бархатисто-равнодушным.

— Кирилл. Из музея. Договорились о встрече с Матреной Васильевной.

Цепь отстегнулась с металлическим вздохом. Он переступил порог — из одного измерения в другое.

Воздух внутри был густым и сладковато-спёртым, пах тлением гербария, пеплом и уксусной остротой забродившего чего-то. В красном углу, в почерневшей раме, темнели иконы, их лики стёрлись до состояния призраков, утративших свою небесную прописку. У печи, в гнезде из теней, сидела старуха. Её пальцы, похожие на скрюченные корни, перебирали чётки. Она не подняла глаз, была не человеком, а архитектурной деталью этого места.

— Бабка Матрёна, — произнесла девушка, и звук её голоса растворился в плотной атмосфере. — Я — Анна.

Он сбросил рюкзак — акт, показавшийся ему грубым вторжением. Объяснил свою миссию. Молчание старухи было весомее любого ответа. Анна двинулась к печи.

— Чай? — спросила она, и в этом не было вопроса, лишь ритуал.

Пока она возилась, он, чувствуя себя мародёром в чужом сне, достал диктофон. Щелчок кнопки прозвучал, как выстрел в тихом зале.

Матрёна вздрогнула, как кукла на пружине. Её голова повернулась, и два чёрных, бездонных глаза-изюминки впились в прибор.

— Убери, — прошипела она, и это был звук трения хитина о хитин.

Он замер, ошеломлённый.

— Это диктофон. Для записи голоса. Чтобы не забыть.

— Зеркало, — выдохнула она, и её пальцы сжали чётки с такой силой, что послышался слабый хруст. — Убери зеркало.

Он посмотрел на Анну. Та стояла спиной, но по напряжению её спины было ясно — она на стороне старухи.

— Всё, что ловит отражение, — голоса или лика, — для неё зеркало, — без интонации произнесла Анна.

Он убрал диктофон, ощущая себя ребёнком, у которого отняли сложную игрушку. Здесь действовали иные законы.

— Хорошо, — сказал он, доставая блокнот и перочинный ножик для заточки карандаша. — Тогда по старинке. Позволите задать вопросы?

Анна поставила перед ним кружку. Чай был мутным, цвета болотной воды, на поверхности плавало нечто, напоминающее крошечный высушенный зрачок.

— Спрашивайте.

Его взгляд, ища нейтральный объект, упал на матицу — мощную, почерневшую балку, несущую груз этой реальности.

— Это? — ткнул он карандашом.

— Кремь, — ответила она, и слово прозвучало как удар молотка по наковальне.

Он записал: «Кр`емь — матица, несущая балка.» Лингвистический восторг, тонкий и сладкий, зашевелился в нём. Чистейшая архаика!

— А печь? — кивнул он на каменный монолит.

— Кремь, — без тени сомнения.

Он перестал писать. Его разум, воспитанный на строгих категориях, восстал.

— Но балка — дерево, печь — камень. Это разные онтологические категории. Как одно слово?

Анна сделала маленький глоток. Её глаза смотрели сквозь него, в какую-то иную плоскость.

— Балка держит потолок. Печь держит тепло. Всё, что держит, — кремь. Без одного — рухнет другое.

Это была не логика, а поэзия ужаса. Поэзия абсолютной взаимосвязи.

Из угла донёсся голос Матрёны, сухой шелест прошлогодней листвы:

— Кремь каменеет... стареет... но держит.

Холодная игла страха медленно вошла ему под лопатку. Его взгляд скользнул к окну — чёрному квадрату, в котором угадывалось его собственное, бледное отражение. И на миг ему показалось, что это отражение живёт своей жизнью, что оно изучает его с холодным любопытством энтомолога.