Слово Чести

Глава 4 Гор

Прошёл уже месяц с того дня, как я заходил к декану. Все документы с переводом на очное отделение были готовы — оставались лишь формальности и подпись на бумагах. Именно за этим я и приехал в институт с самого утра, чтобы потом не терять рабочее время.

Подписав всё и решив все вопросы, я вышел из деканата и направился к выходу. Но тут моё внимание привлекла девушка в сочном лимонном платье. Она стояла спиной ко мне возле доски с именами абитуриентов, которым в этом году повезло поступить на первый курс. Переминаясь с ноги на ногу, она говорила с кем‑то невидимым и уговаривала этого несчастного:

— Ну, Элен, будь смелей, девочка, открой глазки, посмотри — это же так просто! Ну не трусь, ты же хочешь знать результаты своих трудов! Ну же, девочка, смелее, всего одним глазком!

Нервно и умоляюще она обращалась к этой «невидимой» Элен. Я, конечно, сразу понял: Элен — это и есть она сама, чудачка, которая уговаривает себя взглянуть на результаты вступительных экзаменов. Не знаю почему, но эта картина меня умиляла. Я стоял чуть в стороне и, глупо улыбаясь, наблюдал за ней.

В следующую секунду ноги сами понесли меня к ней. Встав прямо за спиной девушки, я машинально нашёл её имя на доске — оно было первым в списке абитуриентов — и громко, как диктор на параде, объявил:

— Элен А. — с максимально высокими баллами, вы приняты на факультет экономики и права, на бюджетное отделение!

Как только я договорил, словно по команде, она, взмахнув длиннющими волосами, развернулась ко мне с сияющей улыбкой и блестящими от радости глазами. Я стоял слишком близко: её волосы при повороте мягко, словно шёлк, коснулись моего лица. От этого касания меня будто током ударило. Стоило мне взглянуть в её огромные карие глаза — и я снова потерял дар речи, будто полетел в какую‑то бездну.

Всё вокруг исчезло, только её пухлые, манящие губы передо мной — будто затягивали в омут, так и просили почувствовать их сладкий вкус… В сердце снова начала плавиться сладкая тягучая лава. Я смотрел заворожённо, не отрывая глаз от её губ. Никогда! Ещё никогда в жизни я так не хотел поцеловать кого‑то. Да что там — я вообще, чёрт возьми, никого не целовал в губы так, как сейчас хотел её, ту, которую вижу второй раз в жизни…

— Да что вы себе позволяете?! Кто вас просил лезть туда, куда не просят? Я бы сама могла прочитать своё имя без чьей‑либо помощи! — сердито бросила девушка, тут же пряча свою ослепительную улыбку и заменяя её надутыми от возмущения губками и сердито опущенными бровями.

— И вообще, отойдите с дороги! — бросила она яростный взгляд и быстро побежала к выходу, оставляя меня с открытым ртом возле этой чёртовой доски.

Придя в себя, горя от ярости и злости, я бросился за ней, с силой сжав кулаки.

— Ну теперь‑то ты у меня попляшешь, грубиянка! Сейчас я тебя проучу! — яростно шипя, я со всего размаху открываю дверь и выскакиваю на улицу, выискивая глазами нашу шкодливую беглянку. И нахожу!

Она стоит и обнимается с каким‑то хмырём, снова вовсю улыбаясь, потом весело хлопает в ладоши, как маленький ребёнок, завидевший конфетку, подпрыгивает на месте и что‑то оживлённо говорит своему дружку.

Я застываю как вкопанный и смотрю на них. Сам не понимаю, почему злюсь, когда этот хмырь её обнимает и прижимает к себе. Теперь я готов его убить — даже не знаю почему. От этого ещё больше злюсь, хочется всё к чёрту снести.

Пока разбираюсь с нахлынувшими чувствами, моя беглянка запрыгивает в машину со своим дружком и исчезает, опять оставляя меня стоять и кипеть от ярости — как чайник, у которого вот‑вот крышка слетит и пар из ушей повалит.

«Что это было, чёрт побери? Что со мной опять? Опять эта сопля отчитала меня, а я стоял и смотрел, разинув рот», — думал я. Но меня больше беспокоило не это, а то, как я отреагировал на её дружка… и, самое главное, на её губы. При одной мысли о них сердце снова бешено колотилось, и где‑то глубоко опять потекла жгучая лава, грозящая вот‑вот разорвать на части тесное бельё под брюками.

Запрыгнув в машину, я помчался на всей скорости к Марине, чертыхаясь и колотя кулаками по рулю. Стоило ей открыть дверь, как я, словно бешеный, оголодавший зверь, накинулся на длинноволосую блондинку с силиконовыми губами и пышной грудью из того же силикона. Она стояла в проёме приоткрытой двери в одной ночнушке, едва скрывавшей её аппетитные формы. Было ясно, что Марина до недавнего времени спала, пока я не ввалился к ней с звериным аппетитом, чему она, конечно, обрадовалась, не скрывая восторга.

Весь свой гнев, злость и ещё те чувства, что мне были непонятны, я был готов выместить на Марине. Она была одной из тех девушек, которых я заводил для удовлетворения мужских потребностей. У меня никогда не было официальных девушек — я старался держаться подальше от привязанностей и отношений, обязывающих к чему‑то большему, чем взаимное удовлетворение. Каждая, кто была со мной, знала: не стоит ждать от меня любви, ибо для меня её не существует! Есть лишь деньги, власть и продажные люди. Да, я считал, что всему есть своя цена: всё в мире покупается и продаётся — даже хвалебная любовь!

До сегодняшнего дня я никогда никого не целовал в губы — по‑настоящему, как мужчина целует женщину. И желания не возникало. Почему? Всё просто — корни росли из детства.

Когда‑то давно, когда мама была ещё жива, я, мелкий мальчишка, постоянно наблюдал, как она утром провожала папу на работу и вечером встречала его — и всегда целовала в губы, нежно улыбаясь и тепло глядя ему в глаза.

— Мамочка, а почему ты всегда папу в губы целуешь? — спросил я однажды, вопросительно глядя в её красивое лицо.

Моя мама была идеалом женщины и мамы: высокая, с тонкой талией и длинными чёрными волосами, как воронье перо. Нежные черты лица, на котором всегда сияла улыбка; глаза, чёрные как ночь, были полны любви и добра. Её руки были нежными и всегда тёплыми. Я очень любил лежать, положив голову ей на колени, пока она перебирала своими тоненькими длинными пальчиками мои волосы. Всю свою любовь и заботу она отдавала безвозмездно всем близким.