Случайное селфи для тракториста

Глава 4

Сижу в огороде, как будто ищу сокровища. Ногти — в земле, коленки — в мокрой траве, волосы — намокли от пота и прилипли к щекам, настроение — где-то на уровне отчаяния.

Ведро рядом почти пустое. Пара несчастных луковиц, пара оборванных стеблей какой-то травы, возможно съедобной, а возможно — ядовитой. Всё это выглядит как натюрморт под названием «Голодная безысходность».

И тут голос:

— Так ты, значит, решила питаться исключительно крапивой? Долго не протянешь. На одной траве только козы выживают. И то — не городские.

Поднимаю голову.

Иван. Стоит на краю участка, прислонившись к забору. Майка снова чёрная, загар на месте, глаза светятся. Я фыркаю.

— А ты что, пришёл поиздеваться или принёс пиццу?

— Ни то, ни другое. Но у меня есть вариант получше.

— Лучше пиццы?

— Рыбалка.

Я выпрямляюсь, резко.

— Что?!

— Ну да. На реку. Лодка есть, удочки есть. Рыба — сама приплывает. Только взять надо. Ты ж хотела ужин с белком, кажется, у вас в городе такие правила, да?

Он весело прищуривается. Я чувствую, как внутри меня закипает злость. Издевается, гад. И ленту мою видел...

— Нет уж. Спасибо. Я лучше съем свою ботву. И останусь сухая. И чистая.

Он пожимает плечами:

— Ну, смотри.

Он уходит, а я ещё пять минут задумчиво сижу в кустах. Потом, как дура, сажусь, смотрю на свою добычу и вздыхаю.

— Ну ладно... Рыба — это, в конце концов, вкусно.

Вечер. Я в лодке. В лодке. В резиновых сапогах бабушки, в куртке, которая на три размера больше (Ивана, между прочим), с торчащим капюшоном и удочкой в руках, которую держу с такой опаской, будто она может выстрелить.

Иван веселится. Вот прям искренне. Улыбается, шутит, расправляет сети, что-то там поёт под нос. А я сижу, как несчастная утка, на которую напали комары. Атакуют со всех сторон.

— Червей насадить сможешь? — спрашивает он.

Я смотрю на баночку. Они… движутся. Всё. Это был предел.

— Что ты, изверг?! — визжу я. — Это же живое! Они... ползут! Они... склизкие!

— Это наживка, Лиз. Рыба не веган.

— А у тебя есть... я не знаю... искусственные? Веганские? Черви-фальшивки?!

— Нет. Только настоящие. Давай, тренируйся.

Я тянусь к баночке, закрываю глаза, хватаю... и тут же бросаю.

— ААААА!!! Они ко мне прикоснулись!!!

Иван уже откровенно смеётся. Прищурился, смотрит на меня своими синими глазами и хохочет.

Я киплю.

— Я вообще-то выросла в городе! Мы ели роллы, не ловили их сами! Мы доверяли людям в перчатках, а не таскали ужин из болота, как... как бобры!

— Бобры рыбу не ловят, — спокойно говорит он.

— Зато комары ловят меня! Сотнями! Ты привёз меня сюда, чтобы я умерла?

— Умерла от свежего воздуха, рыбки и комфорта? Да, звучит коварно.

Я решительно встаю, хватаюсь за удочку, резко дёргаю, чтобы вернуть ее в лодку — и теряю равновесие.

Мир переворачивается. Вода. Холодная. Мокрая.

— АААААААААААААААА!!!

Плеск. Бульк. Визг. Холод. Паника. Всё вместе.

Из воды выныриваю, хватаясь за лодку, с лицом «я больше никогда не ем рыбу и сейчас прибью одного деревенского нахала».

Иван нависает с борта, протягивает руку все с той же улыбкой.

— Ну, всё. Крещение прошло. Теперь ты официально деревенская.

— Я тебя... УТОПЛЮ!!! — кричу я, отплёвываясь.

— Попробуй. Но сначала — в лодку.

И я понимаю: я вся мокрая, злая, жалкая… И выгляжу так, что хочется пробираться в свою избушку окольными путями.

Я цепляюсь за край лодки, дрожу и понимаю: всё, мне конец. Не от того, что я тону — Иван уже почти выволок меня обратно, — а от того, в каком виде я вынырнула из реки.

Мокрая насквозь, волосы прилипли к щекам, тушь — где-то в районе подбородка (если вообще осталась), одежда облепила меня, как плёнка.

Он ловко подхватывает меня под плечи и затаскивает в лодку, как мокрую сумку с картошкой.

— Тихо, тихо, держись за меня, — приговаривает Иван, и голос у него совсем не смеющийся. Тёплый. Спокойный.

А я сижу на дне лодки и стучу зубами от холода.

Он скидывает с себя куртку, потом вытаскивает из баула какое-то большое клетчатое одеяло и заворачивает меня, как бабушка — фаршированные голубцы. Туго. Надёжно. Даже голову накрыл.

— Вот. Всё. Не дрожи, — говорит он, присаживаясь рядом.

— Я не дрожу, — бормочу я из-под одеяла. — Это у меня... внутренний холодный протест против всего происходящего.

Он молчит. И я молчу. Потому что — ну как разговаривать, когда ты сидишь, как мокрый стручок, и рядом с тобой мужчина, перед которым ты только что выдала концерт по выпрыгиванию за борт?

— Иван... — начинаю я, но он перебивает:

— Ты красивая.

Я зависаю. Одеяло больше не греет. Вернее — греет, но уже не из-за шерсти. А из-за слов. Из-за того, как он это сказал. Не как комплимент. Как факт. Тихо. Почти шёпотом.

Я осторожно выглядываю из-под края одеяла. Он смотрит не в лицо. На воду. Но улыбается уголком губ. Легко. Ненапряжно.

— Даже вот так? — спрашиваю я. Голос мой чуть сиплый, но настоящий.

— Особенно вот так, — кивает он. — Без фильтров, без поз, без всей этой городской шелухи. Настоящая.

Я хочу что-то сказать. Саркастичное. Легкомысленное. Чтобы отвести глаза, сделать вид, что мне всё равно.

Но ничего не выходит. Потому что внутри меня происходит что-то странное. Как будто кто-то выключил сарказм и включил правду. И правда такая: мне нравится, как он смотрит. Как будто я — не случайная гостья на его участке, не капризная девица из города, а просто... девушка.

И это страшно. И это — невероятно приятно.

Я смотрю на него. Он всё ещё смотрит на реку.

— Спасибо, — говорю я наконец. Почти шёпотом. Почти как он.

— За что?

— За одеяло. За комплимент. За... червей, в конце концов.

Он смеётся. Но уже не громко, не издевательски. А почти мягко.