Случайное селфи для тракториста

Глава 7

— А это ещё кто такой? — повторяет он, и в голосе скользит холодная усмешка.

Иван разворачивается, не торопясь. Смотрит на него с тем спокойствием, которое ещё сильнее бесит людей вроде Захара.

— Я сосед, — говорит просто. — Помогаю Лизе не задохнуться дымом. А вы, я полагаю, тот, кто решил наконец проверить, выдержит ли женщина месяц без ресторана и пульта от кондиционера?

Я чувствую, как атмосфера в комнате становится такой тяжелой, что я почти чувствую пальцами напряжение. Делаю шаг вперёд, стараясь выглядеть так, будто полностью контролирую ситуацию. Хотя, на самом деле, блины уже начинают подгорать, а я — нервничать.

— Спасибо, Иван, — говорю, сухо, но не грубо. — Ты помог. Я дальше справлюсь сама.

Он кивает. На секунду задерживает взгляд на мне. Такой… совсем не веселый. Будто прощается. Уже в дверях бросает:

— Только смотри, Лиз. Не спутай, откуда гарь идёт. Иногда не из печки. Иногда из того, кто рядом.

Я замираю.

Иван уходит.

Захар закрывает дверь за ним и тут же разворачивается ко мне, убирая очки.

— Ну и цирк. Это кто вообще? Серьёзно? Ты живёшь рядом с этим дровосеком, таскаешь воду в ведре, сама вся в муке, и думаешь, что это тебя чему-то научит?

Я смотрю на него. Чистая белая рубашка. Без единой складки. Он пахнет, как магазин элитной парфюмерии. Говорит со мной также, как проводит совещание: сухо, отрывисто и равнодушно.

— Я не думаю. Я живу. По-настоящему. Без интернета. Без карточек. Без...

Он фыркает.

— Лиз. Поехали. Сейчас. Уедем. Это всё смешно. Ты доказала, что можешь. Ну, условно. Я закажу номер, душ, вино. Ты снова станешь собой. Только не этой имитацией деревенской жительницы в фартуке. Тебе еще ведра не хватает.

Я чувствую, как внутри что-то отзывается.

Но это не то, что обычно. Это не дрожь, не возбуждение, не тоска.

Это — злость.

— «Собой»? — повторяю я, медленно, будто пробую слово на вкус. — То есть ты считаешь, что я — это макияж, модные платья и молчание, когда ты флиртуешь с официантками?

Он моргает. Неловко. Переводит взгляд.

— Я просто хочу, чтобы ты была… нормальной. Ты и так странно себя вела последнее время. Эта деревня… только усугубляет.

— Нет, Захар. Эта деревня — впервые за долгое время показывает, кто я. Без тебя. Без глянца. Без твоих условий.

Он сжимает челюсть. Пытается сохранять лицо. А у меня на сковородке уже всё сгорело, но впервые — неважно.

— Если ты приехал за мной — опоздал. Я остаюсь. Я останусь здесь до конца месяца, как и собиралась. Не для тебя. Для себя.

Он делает шаг назад. Смотрит, как будто видит меня в первый раз. И, может, действительно — впервые.

— Ладно. Как хочешь. Но не говори потом, что я не звал.

— Не скажу, — отвечаю. — Ни слова.

Он выходит. Молча. Без хлопка дверью. Но громче не бывает.

Я смотрю на подгоревшие блины. Они всё равно вкусные. Потому что — мои.

Я стою перед печкой и смотрю на блины. Точнее, на их чёрные, обугленные остатки. Вся кухня пропахла гарью.

Я не шевелюсь. Только смотрю.

И в какой-то момент понимаю, что слёзы сами катятся по щекам. Тихо, как будто внутри лопнуло что-то давно перетянутое. И теперь просто — течёт.

Я сажусь на табурет, утыкаюсь в ладони и не могу сдержаться. Рыдаю.

Потому что всё было зря. Это дурацкое пари. Эти огурцы. Эти ведра. Эта борьба с собой, с печкой, с мышами. Всё ради чего?

Ради него. Ради Захара. Ради того, чтобы он наконец заметил, оценил, решился.

А он… Он просто ждал удобного повода, чтобы уйти. Чтобы потом — с благородным видом — сказать: «Ну ты же сама не справилась». Или: «Я пытался, но ты изменилась». Как будто это я виновата. Что не стала удобной. Что не вернулась в его глянцевую реальность.

Я его люблю. Это не смешно. Это не красиво. Это... больно. Я всё ещё его люблю. И, может, именно поэтому мне так плохо.

Я вытираю лицо, вскакиваю, выбегаю на улицу босиком, с мятой футболкой, растрёпанными волосами. На крыльце — пусто. Во дворе — тихо.

Выбегаю на дорогу. И вижу: машины нет.

Захар уехал. Без слов. Без прощания. Без оглядки.

Я стою посреди дороги. Лёгкий ветер колышет волосы. Где-то вдалеке опять кукарекает петух — как издевка. А у меня в груди — пустота. Как будто он не просто уехал, а вырвал из меня кусок.

И вот тогда я понимаю: невозможно заставить любить того, кто не любит. Нельзя удержать того, кто и не собирался оставаться. И никакие блины, никакие подвиги, никакие поездки «в деревню» не изменят того, что Захар — не мой человек.

А я… я просто не хотела это признавать. До этого момента. До пустой дороги. До дыма на кухне и соли на губах от собственных слёз.

Я опускаюсь на корточки у дороги, обхватываю голову руками, сотрясаясь от рыданий, подступающих к горлу. Все, что у меня осталось: бабушкин домик в деревне и разбитое на осколки сердце.

Я возвращаюсь в дом медленно. Шаг за шагом, будто каждая нога весит тонну. Внутри всё — как выжженное поле. Ни гнева, ни злости. Только тишина. Такая, что даже скрип половиц кажется громким.

На кухне всё ещё пахнет гарью. Я открываю окно, вытираю лицо рукавом и встаю у печки. Снова.

Потому что если уж я одна — пусть хоть блины будут.

Смешиваю тесто, не слишком заботясь о пропорциях. Мука, яйцо, молоко. Щепотка соли.

Наливаю на сковородку. Жду. Переворачиваю. И первый блинчик не сгорел.

— Поздравляю, Лиза, ты официально совершила кулинарный подвиг, — шепчу я себе.

Блины получаются неровные, разные по размеру, но не горелые. Отщипываю кусочек от одного, неожиданно вкусно. Я складываю их в тарелку. Смотрю. Думаю.

И вдруг — почему-то — решаю отнести блины Ивану. Просто... сказать спасибо. Без подтекста. Человек уже несколько раз приходил мне на помощь, а я в его глазах, наверное, так и осталась городской принцессой. Неблагодарной городской принцессой. Вот, хоть блинчики...