Служанка для чудовища. Обреченная быть его

Пролог

Октябрь высекал на утесах иней, однако Шварцвальд не сдавался холоду. Он выталкивал его наружу вместе с туманом, что просачивался из глубоких трещин. Плотная взвесь, надвигаясь подобно чахоточной мокроте, обволакивала хвою, а воздух жег легкие, отдавая прелыми еловыми иглами и старой медью. Этот же привкус оседал на языке раньше, чем успевали его почувствовать.

На каменном клыке, распоровшем утробу раздутого неба, застыл замок Лихтенштайн. Его тишь прерывала только каменная труха, изредка осыпавшаяся вниз. При жизни графа в узких стенах замка гремели празднества и звенели шпоры, а в бронзовых канделябрах металось живое пламя. Теперь же по залам гулял один лишь сквозняк, колыша пыльную паутину и шепча непонятные уху слова в пустых углах.

Внизу, на рыночной площади, уже позванивало серебро крейцеров, чей чекан ещё не стёрся о ладони горожан. Мясник в насквозь пропитанном кровью кожаном переднике с хрустом разнимал баранью тушу, торговки в тугих шнурованных лифах ворошили ледяную форель.

Запах рыбьих внутренностей и свежего мяса то и дело перебивался удушливой гарью палёного волоса. Он набегал от леса резкими порывами, понуждая людей заматываться в шерстяную одежду, чтобы отгородиться от того, чему не было изгнания. И никто в утренней суете не смел поднять глаза к вершине.

Старик в истрёпанном кафтане стиснул край телеги с такой силой, что побелевшие суставы обнажились, точно голые кости.

— Огонь в башне! — вырвался из его глотки хрип, и медный пфенниг тут же шлёпнулся в грязь у его сапог. — Видит Бог, опять началось…

Топор мясника с сочным стуком прорубил тушку. Здоровяк не удостоил старика и взглядом. Лишь равнодушно согнал багровую слизь с сального прилавка и процедил сквозь зубы:

— Заездил ты эту волынку. Каждый божий день одни и те же вопли, и медяк твой падает в ту же ямку... Тошно смотреть на твою дурость.

— Да пропади он пропадом, этот медяк! — лицо старика скривилось, но его перебил мокрый шлепок: рыбница с омерзением бросила форель.

— Заткни пасть, Христом-Богом прошу, заткни, — она нервно обтерла руки о подол, опасливо озираясь, — и без того дышать нечем.

— Но я видел! — старик не унимался. — Своими глазами видел!

Мясник мотнул лезвием и, по-прежнему не глядя на безумца, прошипел:

— Видел, как же. И вчера видел, и завтра привидится. Ты бы лучше медяк свой из грязи выкопал, а то скоро кидать нечего станет.

В стороне торговка яблоками перекрестилась, глядя на башню вдалеке. Затем, не поднимая глаз от корзины с подгнившими яблоками, зашипела:

— Дай хоть день дожить без твоего воя. И без того кости ноют. Беду еще кличешь.

— Но он… Он же нас погубит! — старик сорвался на визг. — Попомните моё слово! Погубит, точно погубит!

— Проспись, — хмыкнул мясник. — И глотку побереги. Тебе завтра снова здесь позориться.

Гомон понемногу угас, растворившись в шелесте дождя. Люди возвращались к жизни, засовывая зябнущие руки в карманы и стараясь не глядеть на холм, где в сгущающемся тумане едва заметно проступал Лихтенштайн.