Служанка для дракона, или Так мы не договаривались!

Глава 6

Я была рада монотонной работе. Плеск воды, однообразные движения… Успокаивало. Переживания будто отодвинулись на второй план, и я чувствовала временное облегчение. Оставалось не думать о том, чьи это сорочки… только это было невозможно. Сама тонкая ткань под пальцами не позволяла забыться — самый лучший батист, какой мне доводилось видеть в жизни. Не каждая благородная девица похвастается таким исподним. Триста рейлинов за моток — никак не меньше! А в стирку отдали целых шесть штук разом! Новехоньких, не заношенных. Муха не сидела. Похоже, гад их менял, едва слегка запачкается манжета. Надо же, какая нежная фифа! Не зря говорят, что уль Грен баснословно богат. И самомнения на десятерых. И теперь я до смерти боялась что-нибудь испортить или порвать — мне тогда в жизни не расплатиться! Он меня живьем сожрет!

Я тщательно прополоскала сорочки в чистой холодной воде, осторожно отжала и аккуратно развесила на веревках. Лишь бы ветром не сорвало. Надеюсь, этот монстр будет доволен. Я сделала работу настолько хорошо, насколько могла.

Желудок разболелся не на шутку, слипся. Меня даже подташнивало, и начинала болеть голова. Есть хотелось смертельно, а от воспоминания о жареном мясе делалось совсем плохо. Я всегда тяжело переносила голод. Может, на открытой кухне что-то осталось? Хотя бы простой кусок хлеба? Хотя бы сухарь. Просить я, конечно, не стану, от греха подальше. Придется банально воровать. Если что, скажу, что заблудилась, ведь дом я совсем не знаю. По крайней мере, первую пару дней могу смело ссылаться на это. И хлопать глазами.

Я подошла к воротам и осторожно выглянула. К моему удивлению, за забором прачечной оказалось пусто. Впрочем, судя по положению солнца, сейчас как раз было около полудня. Неужели все пошли смотреть, как достанется Долговязому? Я бы тоже глянула. Одним глазком. Но поесть было важнее.

Если я правильно запомнила, следовало свернуть направо. Сначала должен быть небольшой двор, где стражники размахивали мечами, а потом — кухня. Я жалась к ограде, то и дело осматривалась, но вокруг не было ни души. И тишина. Только где-то вдалеке пересвистывались птицы, спрятавшиеся от дневной жары. И раздавался странный хлесткий звук. И чем дальше я шла, тем громче он становился. И сердце сжалось, когда я узнала свист хлыста. Ни с чем не перепутать.

Ворота двора, где занимались с мечами, сейчас были закрыты. Почти. Створы сомкнули неплотно, и оставалась приличная щель. Я не удержалась, заглянула. И застыла, будто примерзла. Посреди небольшого пространства у столба стоял Долговязый. Я безошибочно узнала его по рыжим вихрам. Раздетый по пояс, руки задраны над головой и скованы кандалами. Я видела Фердинанда вполоборота и могла хорошо рассмотреть его спину, щедро украшенную свежими красными росчерками. Но под ними проступали и другие, образуя многослойный узор. Толстые розовые, едва затянувшиеся, другие — побледнее. Наверняка под всем этим были еще и старые, истончившиеся, побелевшие…

Я отвернулась. Похоже, подобные наказания были здесь в порядке вещей, и уль Грен не видел в такой жестокости ничего из ряда вон. Еще бы — не его же драгоценная спина! Злорадствовать совсем расхотелось. Фердинанд — редкий гаденыш, но такое было слишком. И поражало то, что я снова и снова слышала резкий свист хлыста, но сам Долговязый не издал ни единого звука. Даже не пикнул.

Я вновь заглянула в щель. Бедняга повернул голову, и теперь я отчетливо видела, что его зубы были судорожно стиснуты, на шее натянулись жилы. Вдруг он дернулся и, казалось, посмотрел прямо на меня. И я отшатнулась. Сердце колотилось, как ненормальное, дыхание сбивалось. Я нервно облизала губы, утерла со лба выступившую испарину. Лучше бы я этого не видела.

Я побрела вдоль ограды, едва не позабыв, зачем вообще шла. С трудом взяла себя в руки. Стало совсем не по себе.

Как и ожидалось, на открытой кухне было пусто. Похоже, мясо жарили к обеду, и был полон целый чан, накрытый почти неподъемной крышкой. Я без зазрения совести стащила аппетитный кусок, еще горячий, прихватила толстый ломоть хлеба из плетеного короба и поспешила вернуться в прачечную, где со скоростью грызуна уничтожила все следы своего преступления. И стало намного лучше. Даже настроение поднялось. Теперь я сидела в теньке на лавке и боролась со сном. Никто не давал мне распоряжений идти куда-то еще, поэтому я сочла нужным оставаться здесь. Караулить сорочки. Наевшись, я могла просидеть и до вечера — не самый плохой вариант. Уль Грен едва ли явится сюда — не по чину. А Долговязый… тому точно не до меня. Но я сильно ошиблась…

Спустя пару часов, Фердинанд показался в воротах. Я подскочила, застыла, как вкопанная. Сейчас над ним совсем не хотелось потешаться. От недавнего зрелища внутри все перевернулось, и теперь закрадывалось что-то вроде сочувствия. Такое едва ли оставит равнодушным.

Сейчас он стоял в выпростанной льняной сорочке, прикрывающей следы экзекуции, и по ткани с боков расползались красные пятна. Местами побуревшие, местами свежие — алые, как маки. Я видела, что он давил боль, хоть и едва стоял на ногах. Старался держаться, как ни в чем не бывало, даже с вызовом.

Фердинанд медленно прошелся вдоль веревок, на которых сушились чистые сорочки. Посмотрел так, будто взглядом пытался дотянуться до моего горла и удавить. Словно ненавидел меня до самой крайней возможности. Но я не виновата. Я просто пыталась спастись — кто за такое осудит?

— Постирала?

Я кивнула. Молчала.

— Как следует, постирала?

Я вновь кивнула:

— Я очень старалась. Правда.

Долговязый скривился, но желаемое желчное выражение невольно сменилось гримасой нешуточной боли. Он не смог совладать с собой. Даже возникло глупое сиюминутное желание чем-то помочь ему. Я готова была поклясться, что он это заметил. И его карие глаза кольнули уже знакомой оранжевой искрой.

Он повернулся к крайней сорочке и придирчиво рассматривал, едва не тычась в нее носом. А я теперь видела его самого со спины. И по телу невольно прокатила отвратительная дрожь. Льняная рубашка сплошь была в зловещих красно-бурых разводах — кровь быстро запекалась на полуденном солнце. Ткань прилипала к чуть подсыхающим ранам, и Фердинанд интуитивно одергивал ее, потому что это причиняло мучения. Кажется, он сам не замечал этого лихорадочного жеста. Я не хотела даже представлять, какую боль он терпел. Лишь бы не запачкал кровью сорочки уль Грена — кровь почти невозможно отстирать… Оставалось надеяться, что хотя бы женщин здесь так не наказывали. Впрочем… я еще вообще не видела здесь ни одной женщины, чтобы что-то предполагать. Но вполне может оказаться, что для главы Серой стражи все едино. Виновен — и дело с концом. Проверять совершенно не хотелось. Меня окатило нервным жаром: нужно осмотреться, как можно быстрее, и придумать, как убраться отсюда.