Служанка для грифона

Глава 14. Джаспер

Десять лет назад.
Окхэм-нест, поместье маркграфа Хоуклина

Помнится, в тринадцать лет мне ничего не хотелось сильнее, чем угодить своему отцу — Брамиону Сойеру, 14‑му маркграфу Хоуклину. Но годы шли, и к тому времени, как мне почти исполнилось семнадцать, настроения переменились в корне.

То лето — последнее перед поступлением в академию (обязательный этап для всех отпрысков знатных родов) — я провёл в крайне решительном настрое. Ни много ни мало я собирался сделать отцу выговор. И потому ждал его прибытия со смешанным чувством: содрогание переплеталось с нетерпением.

Отец редко приезжал в Окхэм‑нест — поместье, где мы жили с матушкой и сёстрами. Большую часть времени он проводил в Идригасе, уверяя, что так ближе к Его драконьему Величеству: «Ведь там, где живёт император, вечно сияет солнце!»

Но никто из нас не обманывался. Мы с Роми уже достаточно повзрослели, чтобы понять: отец в столице не ради близости к императору. Причины крылись в его бесконечном поиске удовольствий.

Когда он приезжал, слуги сбивались с ног: начищали полы, вытряхивали и освежали гобелены, сдували пыль с каминных полок. Брамион Сойер любил красивую картинку — идеальный дом, добропорядочную грифоницу‑жену, счастливых детей. Что скрывается за слоем позолоты, его не заботило.

По приезду отец пригласил меня пройтись по окрестностям, и я, конечно, согласился. Но чтобы позлить его, выбрал свой самый потрёпанный костюм: пуговицы на жилете отваливались, бархат сюртука потёрся и утратил блеск, сапоги были в заломах во всех возможных местах.

К сожалению, мой вид либо вовсе не смутил отца, либо он решил не обращать на него внимания — до поры до времени.

— Ты мой наследник, Джаспер, — с гордостью говорил он, пока мы прогуливались у новенького пруда. Там плавали мерцающие рыбки, ситцевые вуалехвостки, матушкино последнее приобретение на радость близняшкам. — Наступит день, и всё это будет твоим.

Отец раскинул руки, словно хотел объять всё поместье, залитое июньским солнцем. Но я и без праздных разговоров осознавал свою ответственность — и весь её масштаб. Это давило на меня с детства, пугало, заставляло вздрагивать по ночам. И тем страннее было видеть, как отец отдаёт всего себя развлечениям.

Первое, что он сделал по прибытии в Окхэм‑нест, — спросил, не закончился ли ремонт в его любимой бильярдной комнате.

Вторым делом он заставил матушку плакать.

Это случалось из раза в раз, стоило Брамиону Сойеру переступить порог. Слёзы матери были одним из моих самых ранних воспоминаний. Родители закрывались в спальне — в другом конце коридора от детской, — но мы с Роми прекрасно всё слышали.

Мама умоляла отца не возвращаться в Идригас, оставить очередную любовницу. Он соглашался, извинялся, божился, что всё было в последний раз, — а потом улетал под новый приступ рыданий.

Будучи детьми, ни я, ни Роми даже не догадывались, что такое «любовница». Но по мере взросления пришло понимание. Сначала мы злились на отца, а в итоге смирились. Смирились отвращением и чувством бесконечной неловкости.

И всё же я любил матушку так яростно, что не мог больше видеть, как она плачет.

Ребёнок или нет, я никак не мог взять в толк: зачем отец всё это делает? Ему досталась лучшая из грифониц империи! Как в здравом уме можно захотеть ей изменять?

Мы двинулись от пруда вглубь сада. Пока отец рассыпался в похвалах управляющему, который держал наши земли в порядке, я тщательно подбирал слова, готовился к речи.

— Я рад, что у нас появилась возможность провести день вместе, — сказал отец, мечтательно глядя в небо. — Во время твоей учёбы мы редко будем видеться, но зато потом… Потерпи немного, Джас. Будь прилежен, и после выпуска я в полной мере покажу тебе, что значит быть маркграфом.

Я не удержался и фыркнул:

— Действительно. Кому как не тебе об этом знать?

Мой тон был резким, но поза — не очень воинственной. Но гнев и обида, копившиеся годами, решили: самое время выйти наружу.

Я прочистил горло, остановился, расправил плечи.

— Мы могли бы видеться чаще, если бы ты меньше времени проводил в столице, отец.

Он рассмеялся.

— Ох, сынок… Твоя правда. Но не будь так строг! Ведь в Идригасе кипит жизнь! Ты скоро сам всё поймёшь. Перед твоим поступлением я намерен взять тебя с собой в город.

— Что, прости? — Я приподнял бровь. — Ты хочешь забрать меня из Окхэм‑неста?

— Именно! — Улыбка отца стала шире. — Тебе почти семнадцать, Джас, ты и так засиделся в глуши. В твоём возрасте я уже давно понял, что молодому грифону моего статуса и состояния преступно прозябать без дела. Поверь, нашей столице есть что тебе предложить.

Я тяжело сглотнул: прекрасно понял, что он имел в виду. Больше всего пугало, что часть меня восприняла его приглашение с энтузиазмом. Проводить с отцом больше времени, окунуться в столичную жизнь — всё это казалось… довольно интригующим.

— Я познакомлю тебя с некоторыми… м‑м, девицами, назовём их так, — продолжил отец, посмеиваясь. — Ты им понравишься, я уверен.

— Да, но перед этим я хотел бы кое‑что с тобой обсудить.