Служанка для Пленника Кровавого Герба

Глава 1. Девушка, которую не замечали

В доме синьора Орландо Белланди умели говорить о милосердии так красиво, что у бедных женщин на церковной паперти дрожали губы. По воскресеньям сам хозяин, широкий в плечах, седобородый, с тяжёлым золотым перстнем на пальце, стоял в семейной капелле под образом святого Витторе и слушал мессу с таким благочестивым лицом, будто все его счета на земле уже были переписаны ангелами на небесный лад. Он клал монеты в чашу для сирот, жертвовал в госпиталь старое бельё, велел раздавать хлеб у задних ворот и непременно говорил при гостях, что богатство дано человеку не для гордости, а для ответственности перед Господом.

А в понедельник утром тот же синьор Белланди мог два часа торговаться с вдовой кожевника из-за просроченного долга, пока женщина не соглашалась отдать ему мастерскую покойного мужа вместе с домом, где у неё ещё спали трое детей. В среду он писал письмо капитану городской стражи с просьбой ускорить взыскание с должника, который лежал в горячке. В пятницу принимал в кабинете человека из судейской канцелярии и, не повышая голоса, решал, кому оставить землю после смерти старого нотариуса, ещё не умершего, но уже достаточно слабого, чтобы его наследники начали продавать обещания. Дом Белланди был большим, благочестивым и уважаемым. В Сан-Витторе это значило, что в его стенах часто произносили имя Бога и почти всегда помнили цену человеческой нужды.

Аньезе служила в этом доме третий год и давно научилась не удивляться разнице между воскресеньем и буднями. Её взяли не из милости, хотя госпожа Белланди любила говорить именно так. После смерти отца, мелкого писаря при складе флорентийских сукон, у Аньезе осталось несколько книг, два платья, ларчик с отцовскими перьями и долги, которые родственники сочли слишком скромными, чтобы из-за них помогать, но слишком настоящими, чтобы их можно было забыть. Мать умерла раньше, ещё во время весенней горячки, и к семнадцати годам Аньезе оказалась в положении, в каком часто оказываются девушки без приданого, красоты и сильной родни: всем было её немного жаль, но никто не хотел, чтобы эта жалость стоила слишком дорого.

Синьора Изабетта Белланди, жена хозяина, взяла её сначала для мелких поручений при внутренних покоях. Не на кухню, где девушки быстро грубели от пара, ножей, криков и мужских рук у чёрного входа; не в прачечную, где кожа трескалась от щёлока и зимой девушки кашляли так, будто в груди у них гремели камешки; а наверх, туда, где пахло воском, сухими травами, розовой водой, чернилами и сложенным в сундуки льном. Аньезе носила бельё, воду, записки, грелки, молитвенники, лекарства, чистые платки для гостей и грязные платки после гостей. Она знала, в какой комнате после какой беседы становилось слишком тихо. Знала, кто пил вино разбавленным, а кто крепким. Знала, какая дверь закрывалась на крючок, а какая на ключ, и почему некоторые люди уходили не через парадную лестницу, а через боковой коридор у кладовой.

Ей доверяли именно потому, что не видели в ней опасности. Это была странная, почти обидная форма доверия, но Аньезе рано поняла, что в мире господ даже обида может служить крышей над головой. Она была не уродлива, нет; Господь не отметил её лицом так жестоко, чтобы люди оборачивались вслед. Но и красоты в ней не было той, из-за которой мужчины начинали говорить глупости, а женщины — следить за дверями. Лицо у неё было слишком серьёзное для молодости, с острыми скулами и внимательным взглядом, от которого некоторые чувствовали себя неуютно, хотя не могли объяснить почему. После детской болезни на левой щеке осталась едва заметная неровность кожи, видная только при ярком свете, но госпожа Белланди замечала её всегда, как замечала пятно на скатерти или криво поставленную свечу. Волосы у Аньезе были тёмные, тяжёлые, непослушные; она прятала их под простой белый чепец так тщательно, будто боялась, что даже прядь может быть принята за дерзость.

— Наша Аньезе хороша тем, что на неё можно положиться, — говорила синьора Изабетта гостям, когда хотела похвалить служанку и одновременно напомнить ей место. — Она не из тех девушек, из-за которых мужчины теряют разум. Тихая, неброская, аккуратная. В доме такая нужнее красавицы.

Гости обычно улыбались, кто снисходительно, кто равнодушно, а Аньезе принимала эти слова с опущенными глазами, потому что служанка, которая умеет понимать унижение, но не показывает этого, живёт дольше служанки гордой. Впрочем, иногда ей казалось, что госпожа Белланди говорит это не только о ней. В доме был портрет молодой девушки в голубом платье, висевший в маленькой галерее между молельней и покоями хозяйки. Девушка на портрете была красива той тонкой, тревожной красотой, которая будто заранее знает, что её будут оплакивать. Её звали Лаура. Старшая дочь Белланди умерла до прихода Аньезе, и в доме о ней говорили редко, а когда говорили, то так, будто каждое слово могло потревожить не мёртвую, а живых.

Аньезе научилась ходить мимо портрета бесшумно. Ещё она научилась запоминать всё, что другие забывали сразу после приказа. У какого нотариуса красные чернила гуще, чем у остальных. Каким воском запечатывает письма синьор Белланди, когда пишет в ратушу, и каким — когда письмо должно уйти ночью. Какие ключи звенят чисто, а какие с глухим надрывом, потому что их часто носят в потной ладони. Она читала лучше многих слуг и считала быстрее младшего управляющего, но это умение тоже было частью её невидимости. Господам нравилось, когда служанка могла без ошибки донести письмо, прочитать имя на свёртке или сверить число простыней в сундуке; им не нравилось думать, что та же служанка способна прочитать смысл между строк.

Утро, когда в Сан-Витторе привезли пленника, началось с колоколов. Они били не празднично и не похоронно, а тревожно, с короткими промежутками, будто сам город кашлял железом. Аньезе в это время стояла в бельевой комнате и пересчитывала полотенца для гостей, которых ждали к вечерней трапезе. За окном просыпалась улица: торговцы поднимали ставни, мальчишки тащили корзины с зеленью, из кузницы доносился первый удар молота. Небо над крышами было бледное, с тонкой полосой золота над восточной стеной, и на мгновение город казался таким мирным, будто не жил последние недели слухами о войне.