Служанка для тёмного повелителя

Глава 4

Прошлое

Больно удерживая за волосы, муж вбивался с остервенением, будто пытаясь протаранить меня насквозь. Мне бы привыкнуть давно к подобной скотской жестокости, но я до сих пор никак не могу, по-прежнему тяжело и не менее болит в душе, чем в корнях волос.

Сцепив зубы до хруста эмали, скрюченными пальцами цепляюсь за спинку дивана.

Обрезать бы эти лохмы ко всем собачьим чертям, только за такое самоуправство муж, несомненно, обреет меня налысо и самолично запихает остриженные пряди в глотку, я его знаю. Боже, услышь меня, пусть это всё скорее закончится, сколько можно меня истязать?!

Будто услышав мою импровизированную молитву, Игнат со стоном дергается и обмякает, впиваясь пальцами в ягодицы. Как обычно, останутся синяки, и да, больно, но больно мне последние четыре года на постоянной основе не только физически, но и духовно, а от духа моего почти ничего не осталось. Так, худосочная оболочка.

Забившись в угол кровати, опустив голову, исподволь наблюдаю, как насвистывающий довольную песенку Игнат одевается.

Даже спрашивать не собираюсь, куда он собрался в первом часу ночи.

Во-первых, абсолютно плевать, мне же лучше, если он свалит, хоть вздохну на пару часов свободной рабыней, а во-вторых, мне свои зубы пока ещё дороги, один раз спросила и не досчиталась потом трех, пришлось ставить коронки.

Игнат оборачивается, впиваясь в мою сжавшуюся фигурку хищным взглядом.

Опускаю голову ниже — он не любит, когда ему дерзко смотрят в глаза, за этот «проступок» обязательно схлопочешь пощечину и ещё парочку хуков под ребра и один коронный с ноги в живот. К слову, полноценной женщиной я перестала быть ещё полтора года назад, как раз после такого коронного номера.

― Жалко выглядишь, дорогая.

Угрюмо молчу. Тебе же, блин, как раз это и нравится, сволочь!

― Вставай. Проводишь мужа до двери. Пошевеливай белесыми булками. И вымойся потом хорошенько, утром приду, проверю, ― ухмыляется красноречиво, мерзко довольно и злобно, с чувством полного превосходства.

Иду и молчу. Душа давно уже не плачет, она давно скорчилась в муках, облакавшись кровавыми слезами и обскостерив свою дурость на чём стоит свет.

Муженек обувается, поглядывает из-подо лба и вдруг резко разгибается.

Я не успеваю уловить взмах руки, щеку обжигает и жалит роями взбешенных пчел, голова безвольно мотается. У затылка прихватывают волосы и вздергивают голову, заставляя смотреть на лицо, но я ученая, гляжу на губы, что изгибаются в злобной ухмылке.

― Улыбайся, Аглая. Ты же счастливая жена. Обязана улыбаться, твоему мужу не по душе твой рабский вид.

А кто в этом, блин, виноват? С трудом выдавливаю блеклую улыбку.

Игнат уничижительно хлопает меня по щеке, затем наконец сваливает. Хватаюсь за стену и устало опускаюсь на колени, дрожащие пальцы впиваются в растрепанные волосы.

Крепко зажмуриваюсь до черных мушек и легкой болезненности. Про себя я истерично кричу, выплескивая всю ненависть и боль.

Боже мой. Как же мне хотелось покидать вещи и просто уйти. Сбежать. Скрыться. Но я знала на собственном опыте: бесполезно. Бежать просто некуда. С надрывным безумием улыбнулась.

В прошлый раз смогла спрятаться аж на два дня, причем в таком месте, где он не должен был меня отыскать. Отыскал. И лучше не знать, что он со мной тогда сделал. Просто не знать.

Хотя в общем-то догадаться не так уж и сложно. Потом семь дней держал меня на воде и хлебе, измываясь как только возможно. Тогда я и умерла. Морально, конечно.

Физически мне никто не позволил. Правда, я и не пыталась особо. Самый легкий конец. Оставила его на потом, когда станет совсем невозможно.

Никогда даже и подумать не могла, что от абьюзера так сложно уйти. А иногда… просто невозможно. Если он такой, как Игнат… Это всё. А всё потому, что достанет и с того света.

Был ведь не только побег. Бессчетное количество попыток обратиться за помощью к вышестоящим инстанциям, допустим, в полицию, в одно отделение, во второе, третье, но как оказалось...

В полиции этой у козла моего там всё куплено, и давно, заявления даже не приняли, только посмеялись, вызвали мужа и сказали ему разбираться с «проблемой», то есть со мной.

Пыталась кричать о своем положении родителям, а он ласково выставил меня перед ними истеричкой, мол, я всё придумываю и всё такое, делал фантастически удивленное лицо, совершенно не понимая, какого и что я несу родным и за что я так с ним, ведь на людях он был идеальным. А вот за закрытыми дверями… кости всё ещё болят.

В последний раз, когда я разговаривала на эту тему с мамой, она отреагировала резко: сама выбрала, сама и живи, нечего придумывать всякое разное. К мужу иди. Он тебя ждет, а ты тут расселась, неблагодарная.

Я ушла.

И с родителями оборвала все контакты, самое смешное, они до сих пор не понимают, почему, и обижаются.

Смертельно устала.

По щекам лились беззвучные слезы. Про себя я молилась. Шептала что-то, сама не осознавая, что говорю и кому возношу молитвы.

Просто молила о помощи все высшие силы, которые могли существовать, до тех пор, пока внезапно не ощутила на себе чужой взгляд.

Никогда ничего подобного не испытывала, но, когда испытала, спутать это ощущение с иным почти невозможно, ты ощущаешь его на генном уровне.

Медленно подняла голову, тяжело сглатывая. На расстоянии вытянутой руки в позе лотоса сидел неестественно красивый мужчина, которому здесь просто неоткуда было взяться. Я не вздрогнула. И даже не испугалась.

С трудом разлепила губы, прохрипев:

― Вы кто?

― Тот, кто может разрулить твою маленькую проблемку, моя светлая вкусняшка, ― сладкий тон фантастически красивого мужского голоса пронизывает до самого основания, волнами накатывает тошнота. ― Хочешь избавиться от своего мужа ублюдка, я помогу, только скажи.

Иронично изогнула бровь, незнакомец слегка наклонил голову, с весельем повторяя мою мимику.