Служанка. Из тени в свет

Глава 1. Утренняя суета

Мила выбежала из дома и, спрыгнув с крыльца, торопливо зашагала вдоль флигеля, стараясь не оглядываться. Тяжёлая дверь за её спиной жалобно скрипнула и с грохотом захлопнулась.

Тепло и густые запахи кухни тут же развеялись – их смёл резкий порыв ветра. Он ударил в лицо, пробрался под ворот, будто нарочно напоминая, что снаружи нет ни уюта, ни защиты.

Нахмурившись, девушка плотнее запахнула потрёпанную шерстяную накидку.

Дорожка под ногами была усыпана влажными листьями. Они мягко шуршали при каждом шаге. В воздухе стоял прелый запах осени – сырой земли и дымка от дальних печных труб. Низкое небо нависло тяжёлой серой пеленой.

По обе стороны мелькали хозяйственные постройки: амбары с потемневшими от времени стенами, кладовые, сараи. Где-то за псарней поднялся ленивый лай – собаки почуяли движение. Сквозь щели ставен пробивались узкие полосы света. Пахло дёгтем и мокрым деревом.

Всё казалось привычным, до боли знакомым – и всё же сегодня чужим..

В ушах до сих пор звенели обрывки недавнего разговора.

В тёмном переходе её остановил Онуфрий – сухощавый управляющий с вечно поджатыми губами. Мужчина говорил сдавленно и поспешно, словно боялся, что их услышат: к барыне ждут гостей, велено подготовить конюшню, немедля беги к Панкрату, передай распоряжение. И хотя слова были самыми обыкновенными, в них чувствовалось беспокойство.

Идти к Панкрату ей хотелось меньше всего. Конюх слыл человеком грубым и вспыльчивым; о его тяжёлой руке и странной, почти злобной усмешке слуги шептались, понижая голос. Мила привыкла держаться в стороне от чужих ссор и не искать беды, но ослушаться приказа не смела. Потому и шла теперь, ощущая, как тревога липкой тенью тянется следом.

Деревянная громада конюшни вырастала впереди тёмным пятном. Крыша её казалась ещё ниже под серым небом, ворота были распахнуты настежь, словно пасть. Едва Мила приблизилась, как изнутри раздался крик – зычный, резкий голос Панкрата, в котором слышалась не работа, а ярость. Почти сразу ему ответил пронзительный, захлёбывающийся лошадиный храп.

Девушка замерла, будто налетев на невидимую преграду. Ноги налились свинцом, пальцы сами собой сжались на краю накидки. Из полумрака, пахнущего сеном, навозом и горячим животным потом, доносилось тяжёлое, рваное дыхание. И вдруг – глухой, влажный звук удара, от которого воздух словно дрогнул.

Желудок неприятно свело. Ветер, казалось, стих, прислушиваясь вместе с ней. И всё вокруг – и пасмурное небо, и лай вдалеке, – будто замерло в ожидании.

– Стоять, чёртово отродье! Я тебя научу! – просипел голос, а затем удар повторился.

Мила видела лошадиный страх и раньше, но сейчас он был иным. В огромных, почерневших от ужаса глазах кобылы она прочла не просто боль, а обреченную покорность. В полумраке массивная фигура конюха казалась бесформенной.

Он, не замечая служанку, не спеша наматывал хлыст на руку, и этот спокойный, методичный жест был страшнее любой ярости.

Прежде чем успела понять, что делает, Мила ринулась к лошади и уже стояла между ней и Панкратом, подставив грудь под удар. Мысли путались. Но одно она понимала ясно: ещё один звук… и с её рассудком случится что-то нехорошее.

Удивление во взгляде Панкрата сменилось на медленное, хищное удовольствие.

– Шпионить за мной удумала, дрянь?! – обдав её горячим перегаром и волной злобы, зашипел мужчина. Казалось, будто эта злоба заполонила собой всё пространство вокруг.

Перепуганная лошадь взбрыкнула. Мила отшатнулась в сторону, чтобы не попасть под копыта и больно ударилась спиной о скобу денника. Мимолётный порыв смелости куда-то мигом подевался. Вся ярость конюха была теперь обращена только к ней. В его глаза было страшно смотреть – свирепые, налитые кровью. Звать на помощь бесполезно – все местные работяги боялись Панкрата, словно чёрта.

– Я... Агнесса Карповна... – выдавила девушка, но голос предательски сорвался в жалкий шепот.

Мысли разбежались. Поручение, которое она несла, расплылось в голове, оставив лишь первобытный страх.

– Что, барыне наябедничать побежишь? – Панкрат неприятно рассмеялся, по-своему истолковав её сбивчивый лепет.

Он шагнул вперёд.

Тень от его коренастой фигуры накрыла Милу с головой. Её слабость и растерянность словно подпитывали его, как хворост костёр.

Хлыст свистнул в воздухе.

Мила вздрогнула всем телом, ожидая жгучей боли.

Плеть опустилась совсем рядом.

И в тот же миг под сводами конюшни прокатился громовой раскат, знакомый всей округе и способный заставить вздрогнуть даже самых норовистых лошадей:

– ПАНКРАТ!

Конюх замер, будто вкопанный. Почерневшее от злобы лицо исказилось в досадливой гримасе.

– Рук-то своих девать некуда, остолоп?! – прогремел голос Матрёны Степановны.

Она стояла в проеме ворот и в её молчаливой позе было столько немой власти, что Панкрат невольно опустил хлыст.

– На детей твоя удаль только находится! Отстань от девочки и займись, наконец, делом!

Кухарка была без своего повседневного белого фартука, а в могучей руке сжимала не поварской нож, а увесистую деревянную ложку, которой теперь указывала на конюха. Её лицо, и без того красное от жара печи, пылало гневом.