Служанка проклятого ректора. Его дракон выбрал меня

ПРОЛОГ. Печать нашли под ее тюфяком

Мирана очнулась от того, что ее тащили по полу.
Не в переносном смысле. Чьи-то пальцы впились в ее запястье так крепко, что кожа под ними горела, а плечо выворачивало из сустава. Под спиной скреб камень, мокрый, шершавый, пахнущий золой и кислым тестом. В рот набился привкус крови.
— Встала, крыса нижняя, — сказал над ней мужской голос. — Или к ректору поедешь на брюхе?
Мирана открыла глаза.
Первое, что она увидела, была не палата. Не белая лампа над кушеткой. Не разбитое стекло машины, которое почему-то должно было быть последним ее воспоминанием.
Она увидела черный потолок, закопченный до блеска. Медные крюки. Связки сушеных трав. Огромную печь с пастью, полной углей. И лица.
Много лиц.
Женщины в серых передниках стояли вдоль длинного кухонного стола и смотрели так, будто уже мысленно перекрестили ее имя в списках живых. Двое парней у дверей отвели глаза. Старуха с красными от пара руками прижала к груди половник, как оружие. У нее дрожал подбородок.
Мирана вдохнула и тут же закашлялась. Воздух был плотный: дым, мука, горячий жир, мокрая шерсть, страх.
— Я… — голос сорвался.
Не ее голос.
Хриплый, ниже, чем должен быть. Горло саднило так, словно эта девушка кричала долго, а потом перестала не потому, что успокоилась, а потому что поняла: никто не услышит.
Мирана дернулась, пытаясь сесть, и увидела свои руки.
Не свои.
Тонкие запястья. Царапины. Под ногтями черная грязь. На левом запястье — старый след, похожий на ожог, только слишком ровный: ломаная тонкая линия уходила под рукав, будто кто-то когда-то прижег кожу раскаленной нитью.
Серое платье из грубой ткани. Запачканный передник. Рваный край подола.
Она замерла.
В голове шумело. Где-то глубоко, под паникой, еще держался последний кадр прежней жизни: мокрый асфальт, фары, крик, резкий запах бензина. Она бежала через дорогу к женщине, которую сбили на переходе. Кто-то кричал: «Не трогайте ее!» Она сама кричала: «Сумку! Дайте мою сумку!» Потом свет ударил сбоку, слишком близко, слишком быстро.
А теперь — кухня. Чужое тело. Люди в мундирах. Каменный пол.
— Очнулась, — сказал кто-то справа.
— Жаль, — ответил другой. — Так бы меньше визжала.
Мирана подняла голову.
Перед ней стояли трое мужчин в темной кожаной форме. На груди у каждого — металлическая застежка в форме крыла, рассеченного вертикальной линией. У двоих на поясе висели короткие клинки. Третий держал ее за запястье и смотрел с таким выражением, будто тащил из канавы дохлую кошку.
За их спинами, у дальнего края стола, сидел мужчина в темно-синей мантии. Не старый, но уже с лицом человека, которому давно надоели чужие оправдания. Тонкие пальцы лежали на столешнице спокойно. Слишком спокойно. Перед ним стояла черная чашка, от которой поднимался пар.
Он не кричал. Не спешил. Не выглядел злым.
От этого становилось хуже.
— Эллара Тирэн, — произнес он.
Мирана дернулась на имя, хотя услышала его впервые.
Эллара.
Значит, это тело называли так.
Мужчина чуть наклонил голову.
— Посмотри на меня.
Стражник дернул ее вверх. Боль в плече вспыхнула белым. Мирана не удержалась и вскрикнула, но тут же прикусила язык. В таких местах слабость, кажется, считали признанием.
Ее поставили на колени перед столом.
— Я не знаю, что происходит, — сказала она.
На кухне кто-то тихо охнул.
Мужчина в мантии поднял бровь.
— Прекрасное начало. Обычно виновные начинают с этого.
— А невиновным тут с чего положено начинать?
Тишина упала так резко, что стало слышно, как в печи лопается уголь.
Стражник рядом выругался и поднял руку. Мирана успела только повернуть голову. Удар пришелся по щеке — короткий, привычный для него, унизительный. Во рту снова стало солоно.
— Служанка отвечает, когда ее спрашивают, — сказал он.
Мирана медленно повернулась обратно.
Слез не было. Не от смелости — от шока. Тело дрожало, но внутри, рядом с паникой, начала подниматься злость. Узкая, горячая, очень живая.
Служанка.
Чужое имя. Чужое тело. Чужой приговор.
Мужчина в мантии не отругал стражника. Только посмотрел на Мирану с новым, почти ленивым интересом.
— Сегодня ты разговорчива, Эллара.
— Сегодня у меня, видимо, плохой день.
Старуха с половником закрыла глаза. Парень у двери тихо прошептал:
— Замолчи, дурная…
Мирана услышала. И запомнила.
Не потому, что обиделась. Потому что все вокруг знали правила этого мира, а она — нет. И каждое чужое лицо сейчас было подсказкой: где опасность, где жалость, где страх.
Мужчина в мантии откинулся на спинку кресла.
— Я — лорд Севарн Ольтрей, глава внутреннего Совета Кхарн-Вейра. Твое дело уже передано мне. Поэтому больше не трать мое время на дешевые попытки выглядеть глупее, чем ты есть. Где печать ректора?
— Какая печать?
Стражник снова дернулся, но Севарн поднял два пальца.
— Не надо. Пусть говорит.
Он кивнул второму стражнику.
Тот бросил на стол грязный холщовый мешочек. Завязка была разорвана. Изнутри высыпался черный пепел, несколько ниток и круглая металлическая вещь размером с ладонь. Не целая — будто ее разломали и снова сжали в кулаке. Темный металл с золотистыми прожилками. В центре знак: крыло, обвитое пламенем.
Как только обломок коснулся стола, ближайшая свеча погасла.
Мирана невольно отшатнулась.
Не из-за свечи. Из-за ощущения.
На миг ей показалось, что не глаза увидели металл, а кровь услышала его. Что-то в груди дернулось, как натянутая жила. Кожа на левом запястье под ожогом занемела.
Севарн следил за ней очень внимательно.
— Узнаешь?
— Нет.
— Нашли под твоим тюфяком в комнате без имени.
— В какой комнате?
— Твоей, — сказал стражник с усмешкой. — Или у служанки теперь столько комнат, что запуталась?
Мирана посмотрела на мешочек. На пепел. На печать.
Она не знала этот мир, не знала Эллару Тирэн, не знала, кто такой ректор. Но одну вещь поняла сразу: все это слишком удобно.
— Если печать такая важная, почему ее нашли у меня, а не охраняли?
Севарн улыбнулся.
Улыбка была тонкая, почти приятная.
— Хороший вопрос.
Кухня снова замерла.
— Только тебе нельзя задавать хорошие вопросы, Эллара. Не в твоем положении.
— А в моем положении можно только умереть молча?
На этот раз ударить ее не успели.
Двери кухни распахнулись так резко, что в помещение ворвался холодный воздух. Пламя в печи пригнулось. По полу побежали серые хлопья пепла.
Вошел еще один стражник, моложе остальных, с мокрыми волосами и побледневшим лицом.
— Милорд Ольтрей.
Севарн даже не обернулся.
— Говори.
— Башня начала запираться раньше.
Женщины у стола одновременно опустили глаза.
Мирана заметила это движение. Не поклоны. Скорее старый суеверный страх.
— Сколько печатей закрыто? — спросил Севарн.
— Три. Четвертая горит.
— До ночного звона еще час.
— Да, милорд.
Севарн встал. Длинная мантия скользнула по полу почти без звука.
— Значит, он сегодня хуже обычного.
— Кто? — спросила Мирана.
Никто ей не ответил.
Севарн взял с края стола тонкую перчатку и начал натягивать ее на правую руку. Двигался неторопливо, будто все происходящее было частью давно знакомой процедуры: печать нашли, служанку поймали, башня запирается, кто-то умрет. Ничего личного.
— Казнь во дворе займет время, — сказал один из стражников. — Прикажете отложить до утра?
Слово ударило глухо.
Казнь.
Мирана почувствовала, как тело Эллары дрогнуло. Не ее страх? Или уже ее? Внутри все смешалось. Чужая память не пришла, но тело, кажется, знало: тут казнят быстро.
Севарн посмотрел на нее.
— Нет.
На миг стало легче. Низко, глупо, почти смешно.
Потом он сказал:
— Отведите ее в Башню Ночного Пламени.
Кухня взорвалась шепотом.
— Милорд…
— Туда нельзя…
— После третьей печати никто…
— Она же девчонка…
— Она служанка, — холодно напомнил Севарн. — И обвиняется в краже ректорской печати.
Старуха с половником вдруг шагнула вперед. Лицо у нее было серое.
— Лорд Ольтрей, если позволите… Эллара дурная, да. Тихая была, а сегодня как с привязи. Но в башню к нему… это не суд.
Севарн повернулся к ней.
— Брина, вы служите на кухне двадцать семь лет.
— Да, милорд.
— И за это время должны были запомнить: Совет не нуждается в советах кухарок.
Старуха сжалась, как от пощечины.
— Простите, милорд.
— Вычесть из ее платы три дня, — бросил Севарн стражнику. — За вмешательство.
Мирана смотрела на старуху. Та не поднимала глаз, но пальцы на половнике побелели.
Три дня платы за попытку сказать, что человека нельзя отправлять на смерть.
Значит, этот мир был именно таким.
Стражники рывком подняли Мирану на ноги.
— Пошла.
Она споткнулась. Пол качнулся. Голову повело. Тело Эллары было слабым, голодным и избитым. В животе тянуло пустотой, под ребрами болело, на бедре, кажется, был огромный синяк. Мирана в прежней жизни не была хрупкой. Двенадцатичасовые смены, носилки, крики, кровь, ночные дежурства — все это учило держаться. Но это тело держалось на злости и остатках воздуха.
Когда ее вели мимо кухонного стола, девушка с веснушками вдруг сунула ей в руку что-то маленькое.
Кусок хлеба.
Стражник не заметил. Или сделал вид.
Мирана сжала хлеб в ладони так крепко, будто это был нож.
— Тэсса, — прошипела старшая кухарка.
Веснушчатая девушка опустила голову.
Мирана запомнила и это имя.
Тэсса.
Коридор за кухней был длинным и низким. Стены — черный камень, между плитами застывшая влага. Где-то сверху гремел ветер. В узких окнах стоял синий вечер, тяжелый, зимний, хотя Мирана еще не знала, какое сейчас время года.
Их было пятеро: два стражника впереди, двое позади, Севарн шел рядом, не торопясь. Мирана между ними — босиком. Камень обжигал холодом ступни.
— Можно хотя бы узнать, куда меня ведут? — спросила она.
— В башню ректора, — сказал молодой стражник, тот, что принес весть.
— Ректора чего?
Он усмехнулся, но в усмешке было больше нервов, чем злости.
— Академии Кхарн-Вейр.
Кхарн-Вейр.
Слово будто хрустнуло в голове. Чужое, твердое, северное.
— А Башня Ночного Пламени?
Стражник перестал улыбаться.
— Там он спит.
— Кто?
— Если повезет, узнаешь утром.
— А если нет?
Он посмотрел на нее сбоку.
— Тогда тебе уже будет все равно.
Севарн шел молча. Будто разговор его забавлял, но недостаточно, чтобы вмешаться.
Они миновали прачечную. Оттуда пахло щелоком и мокрой тканью. Несколько женщин при виде стражи прижались к стене. Одна подняла глаза на Мирану и тут же отвернулась. Дальше были кладовые, закрытые железными засовами, лестница вниз, откуда тянуло конским потом, и широкая арка, ведущая во внутренний двор.
Когда они вышли наружу, холод ударил по лицу так, что Мирана на секунду ослепла.
Небо было темно-синим, почти черным у края башен. Снег не падал, но воздух был полон ледяной пыли. Вокруг поднималась академия: каменные корпуса, мосты между башнями, острые крыши, горящие окна, статуи крылатых зверей на карнизах. Слева, далеко за стеной, темнели горы. Внизу, за провалом дороги, мерцал город — желтые огни, дым, тесные крыши.
Красиво.
Несправедливо красиво для места, где человека можно отдать чудовищу вместо суда.
— Быстрее, — сказал Севарн.
Они пересекли двор.
Навстречу шла группа юношей в темных форменных плащах. У одного на вороте блестела серебряная чешуйчатая вышивка. Курсанты. Драконы? Мирана еще не знала, как это здесь работает, но они двигались уверенно, занимая пространство так, как обычно занимают те, кому с детства объяснили: мир подвинется.
Они замолчали, увидев стражу.
Потом один, рыжеватый, высокий, с красивым резким лицом, усмехнулся:
— Это та?
— Не твое дело, Ашкайр, — бросил стражник.
Даррен Ашкайр.
Еще одно имя.
Рыжеватый курсант посмотрел на Мирану. Не с ненавистью — с любопытством. Как смотрят на редкую болезнь.
— В башню?
Никто не ответил.
Он присвистнул.
— Значит, печать правда была у нее.
Мирана остановилась так резко, что стражник дернул ее за руку.
— Я ее не брала.
Даррен моргнул. Кажется, он не ожидал, что служанка заговорит.
— Тогда почему тебя ведут не к дознавателю, а к Черному Ректору?
Хороший вопрос.
Очень хороший.
Мирана открыла рот, но Севарн сказал раньше:
— Потому что иногда вина требует проверки не словами.
Даррен сразу выпрямился.
— Лорд Ольтрей.
— Ступайте в корпус, господин Ашкайр. Ночной звон скоро.
Курсанты подчинились. Но Даррен еще раз оглянулся.
Мирана заметила его взгляд: уже не насмешливый. Настороженный.
Они пошли дальше.
Башня Ночного Пламени стояла отдельно от остальных корпусов, соединенная с академией узким мостом из темного камня. Под мостом зиял провал. Ветер выл там так, будто внизу кто-то долго не мог умереть. По краям моста тянулись металлические перила с вырезанными знаками. На каждом знаке — крыло и пламя.
У двери башни горели семь печатей.
Точнее, горели четыре. Три уже потухли, превратившись в черные круги на металле.
Мирана почувствовала, как стражники замедлились.
— Четвертая почти закрыта, — пробормотал молодой.
— Успеем, — сказал Севарн.
— Милорд, если пятая…
— Успеем.
Перед дверью стоял еще один мужчина.
Сначала Мирана увидела его силуэт: высокий, неподвижный, в длинном черном плаще, который ветер прижимал к ногам. Потом — руку на рукояти меча. Потом — лицо.
Райвард Кайрэн не выглядел безумным.
И это почему-то испугало сильнее, чем если бы он рычал, метался и был покрыт кровью.
Он был собран до жестокости. Темные волосы, резкие скулы, рот человека, который давно отучил себя произносить лишнее. На высоком вороте мундира — серебряные застежки, тонкая вышивка, похожая на застывшие молнии. Глаза серые, но в глубине, вокруг зрачка, теплился узкий золотой ободок.
Красивый.
Опасный.
Холодный так, что рядом с ним даже ветер казался живее.
Он смотрел не на Мирану, а на Севарна.
— Я приказал никого не приводить к башне после третьей печати.
Голос у него был низкий, ровный. Не громкий. Но стражники будто стали ниже.
Севарн поклонился — неглубоко, ровно настолько, чтобы показать уважение и не уступить власть.
— Совет принес вам обвиняемую.
— Совет мог оставить ее в подземелье до утра.
— Это касается вашей печати, милорд ректор.
Райвард только теперь посмотрел на Мирану.
Взгляд скользнул по ее лицу, разбитой губе, серому платью, босым ногам, сжатой в кулаке корке хлеба. Не задержался ни на чем. Ничего не выдал.
— Она?
Одно слово.
Словно «это».
Мирана подняла подбородок.
— Я тоже рада знакомству.
У молодого стражника дернулось лицо: то ли от ужаса, то ли от желания прыснуть.
Райвард не изменился.
— Она пьяна?
— Нет, — сказал Севарн. — Сегодня наша Эллара удивительно смела.
— Смелость служанки перед казнью редко бывает ее собственной, — ответил Райвард. — Кто ее подучил?
— Вот это я и предлагаю выяснить.
Севарн сделал знак. Стражник протянул Райварду холщовый мешочек.
Ректор не взял его сразу. Посмотрел на пепел, на обломок печати внутри.
На миг воздух вокруг него потяжелел.
Мирана заметила, как по его правой руке, от запястья к пальцам, проступили тонкие темные линии. Не татуировка. Не грязь.
Чешуя.
Мелкая, черная, как остывший уголь.
Райвард сжал кулак, и линии исчезли под кожей.
— Где нашли?
— Под ее тюфяком.
— Кто нашел?
— Служитель Нижнего двора.
— Имя.
Севарн чуть улыбнулся.
— Вы хотите допросить каждого слугу лично?
— Я хочу знать, кто трогал мою печать.
Мирана услышала в его голосе не гнев. Контроль. Тонкий, натянутый до предела.
Севарн уже собирался ответить, но дверь башни вдруг дрогнула.
Не открылась.
Просто дрогнула, будто с другой стороны по ней ударили огромным кулаком.
Пятая печать вспыхнула.
Стражники отступили разом.
Мирана тоже отступила бы, но ее держали.
Райвард резко повернулся к двери. Золотой ободок в его глазах стал ярче.
Изнутри донесся звук.
Не крик.
Рык.
Низкий, глубокий, такой, что вибрация прошла через камень моста в босые ступни Мираны. Тело Эллары отозвалось страхом мгновенно: колени стали ватными, сердце ударило в горло, пальцы онемели.
Райвард сказал:
— Уведите ее.
Севарн не двинулся.
— Милорд ректор, вы сами слышите. Проклятие реагирует.
— Оно реагирует на все живое после пятой печати.
— Но не так.
Рык повторился.
Сильнее.
Шестая печать полыхнула и пошла трещинами.
Райвард сделал шаг к двери, и в этот момент Мирана увидела, как по его шее, от воротника к скуле, проступает черная чешуя. Быстро, болезненно, будто кто-то изнутри выталкивал наружу звериную кожу.
Он даже не поморщился.
— Всем назад, — сказал он.
Голос остался человеческим, но стал ниже.
Стражники послушались без споров. Один дернул Мирану за собой. Слишком резко. Она споткнулась о собственный подол, корка хлеба выпала из руки и покатилась по камню к двери.
Глупая, маленькая, жалкая корка.
Мирана почему-то смотрела именно на нее.
Может, потому что это была первая вещь в этом мире, которую ей дали не для боли.
Корка докатилась до линии печати.
Черное пламя лизнуло камень рядом — и не тронуло хлеб.
Седьмая печать вспыхнула.
Райвард обернулся к Севарну:
— Уходите с моста.
— А служанка?
— Особенно служанка.
Но было поздно.
Дверь башни выгнулась наружу.
Один стражник выругался. Второй потянул Мирану сильнее, почти волоком. Она вскрикнула — не от страха даже, от боли в выворачиваемом плече.
И тогда за дверью что-то изменилось.
Рык оборвался.
На короткий миг стало тихо.
Так тихо, что слышно было, как где-то внизу воет ветер.
Райвард медленно повернул голову к ней.
Не человек.
Еще человек, но уже не совсем. В его взгляде золотое расползалось, вытесняя серое. На щеке чешуя блестела черной россыпью. На пальцах появились когти.
— Не дергайте ее, — сказал он.
Стражник отпустил Мирану так быстро, будто обжегся.
Севарн замер.
— Милорд?
Райвард сам, кажется, не понял, что сказал. Его лицо на миг стало пустым. А потом дверь за его спиной разлетелась.
Не открылась — именно разлетелась.
Металл семи печатей лопнул черным огнем. Ветер ударил в лицо. Стражники бросились в стороны. Кто-то упал. Севарн поднял руку, и перед ним вспыхнул бледный защитный знак.
А из темноты башни вышло чудовище.
Не целиком.
Мирана не знала, как объяснить то, что увидела. Райвард стоял на мосту — все еще человек, все еще в черном мундире, с рукой на мече. Но за его спиной поднялась тень, слишком огромная, чтобы принадлежать телу. Черное крыло развернулось над мостом, закрывая часть неба. Из темноты башни выступила голова дракона — или ее призрак, или звериная сущность, впаянная в человеческую плоть. Золотой глаз открылся над плечом Райварда.
Мост стал тесным.
Мир стал тесным.
Дракон смотрел на Мирану.
Она не могла пошевелиться.
В прежней жизни ей доводилось видеть смерть близко. Остановившееся сердце. Синее лицо. Кровь, которую не удержали бинты. Но смерть там была тяжелой, человеческой, иногда несправедливой, иногда случайной.
Это было древнее.
Так смотрит не хищник на добычу. Так смотрит огонь на сухую траву и решает, стоит ли гореть.
Севарн произнес какую-то команду. Знаки вспыхнули под его пальцами.
Дракон даже не моргнул.
Райвард стиснул зубы.
— Назад.
Мирана не поняла, кому он приказал: ей, стражникам, Севарну или собственному зверю.
Дракон шагнул.
Камень под его тенью почернел.
Стражники попятились. Один поднял арбалет. Райвард резко развернулся:
— Опустил.
— Милорд, он…
— Опустил!
Стражник подчинился.
Дракон все еще смотрел на Мирану.
Она стояла у перил моста, босая, с разбитой губой, в чужом теле и чужой судьбе. Бежать было некуда. Слева провал. Справа люди, которые уже решили, что ее жизнь ничего не стоит. Впереди — дракон.
Он приблизился.
Жар коснулся лица. Не пламя, а дыхание. Горячее, пахнущее пеплом, грозой и кровью.
Мирана подняла руку.
Не потому что хотела его остановить. Это было бессмысленно. Просто между ней и этой пастью должно было быть хоть что-то. Ладонь дрожала. На запястье старый ожог вдруг засветился слабой янтарной линией.
Дракон замер.
Райвард резко втянул воздух.
— Что это?
Мирана не ответила. Она сама не знала.
Зато почувствовала другое.
Не магию в красивом смысле. Не свет и музыку. Скорее боль, которую почему-то можно было услышать кожей. В драконе была черная нить. Не часть его. Чужая. Впитая в кровь, затянутая тугим узлом где-то между сердцем и горлом. Она пульсировала, заставляя зверя рваться, а человека — держать.
Мирана сделала вдох.
— Вам больно.
На мосту стало мертво тихо.
Севарн смотрел на нее уже без улыбки.
Райвард смотрел так, будто она произнесла тайну, за которую обычно убивают.
— Молчи, — сказал он.
Но дракон опустил голову.
Медленно. Осторожно. Невозможно осторожно для существа, которое секунду назад разорвало семь печатей.
Его лоб коснулся ее ладони.
Жар прошел через пальцы в руку, в грудь, в горло. Мирана чуть не упала. Перед глазами вспыхнули черные искры. Ожог на запястье раскалился.
Она услышала не голос.
Скорее слово без звука.
Моя.
Нет.
Она отшатнулась, но дракон не напал. Не удержал. Просто повернул голову так, что его золотой глаз оказался совсем близко.
В этом глазу не было безумия.
Боль — да. Ярость — да. Голод, усталость, древнее упрямство — да.
Безумия не было.
— Он не проклятый, — выдохнула Мирана.
Райвард побледнел. По-настоящему.
— Что ты сказала?
Мирана сама испугалась своих слов. Но теперь, когда она коснулась дракона, ощущение стало яснее. Черная нить внутри него не выросла из его крови. Ее туда вплели. Пришили, как чужую жилу к живому мясу.
— Это не болезнь, — сказала она тише. — В вас что-то… чужое.
Севарн поднял руку.
— Забрать ее.
Стражники не двинулись.
Точнее, попытались.
Дракон развернул крыло.
Огромное, черное, с золотистыми трещинами по перепонке. Крыло легло между Мираной и людьми, отрезая ее от моста, от Севарна, от стражи, от всего нового мира, который за час успел обвинить, ударить и приговорить ее.
За крылом стало темно и жарко.
Мирана слышала только дыхание дракона и собственное сердце.
Снаружи кто-то прошептал:
— Он закрыл ее.
— Служанку?
— Эйр-Кхар закрыл служанку…
Имя прозвучало как удар старого колокола.
Эйр-Кхар.
Дракон.
Райвард произнес низко, с усилием:
— Убери крыло.
Крыло не шелохнулось.
— Эйр-Кхар.
В голосе ректора впервые треснул контроль.
Дракон не подчинился.
Мирана стояла за черной стеной его крыла и вдруг поняла простую, страшную вещь: для всех снаружи это выглядело не как случайность. Не как приступ. Не как ошибка.
Дракон выбрал сторону.
Ее сторону.
Севарн Ольтрей заговорил мягко, почти ласково:
— Милорд ректор, вы видите то же, что и мы. Девушка воздействует на вашу звериную часть. Это опасно.
— Молчите, — сказал Райвард.
— Совет обязан…
— Я сказал: молчите.
Воздух за крылом дрогнул. Мирана увидела, как тень Райварда приблизилась. Он вошел под защиту собственного дракона медленно, будто переступал границу, которую сам не имел права нарушить.
Теперь они стояли почти рядом: она, драконья тень и человек, которому эта тень принадлежала.
Райвард смотрел на ее светящееся запястье.
— Кто ты?
Вопрос был тихим.
Не «что ты сделала». Не «кто прислал». Именно — кто.
Мирана хотела соврать. Хотела сказать: Эллара Тирэн, служанка, никто, ошибка, отпустите меня. Но язык не повернулся. Ложь здесь могла стать петлей, а правда — ножом без рукояти.
— Я не знаю, кем была она, — сказала Мирана. — Но я не брала вашу печать.
Райвард сузил глаза.
— Она?
Вот черт.
Слишком много. Слишком быстро. В прежней жизни она знала, как говорить с пьяным пациентом, с агрессивным родственником, с врачом после тридцати часов без сна. Но не с проклятым ректором, у которого за плечом стоял дракон и закрывал ее крылом от суда.
— Я очнулась на кухне, — сказала она. — Меня били и спрашивали про вещь, которую я впервые увидела на столе. Я не понимаю ваших законов, вашей академии и почему все тут считают, что служанку можно отправить на смерть вместо допроса. Но я знаю одно: печать подложили.
Райвард долго молчал.
Черная чешуя на его шее медленно уходила под кожу, будто дракон рядом с ней успокаивался. Или прислушивался.
— Почему Эйр-Кхар тебя закрыл?
— Вы у меня спрашиваете?
— Он мой дракон.
— Судя по тому, как хорошо он вас слушается, это спорный вопрос.
Секунда.
Одна очень плохая секунда, в которой Мирана поняла, что сказала это вслух.
Райвард медленно поднял взгляд от ее запястья к лицу.
Снаружи крыла кто-то испуганно вдохнул.
А потом ректор вдруг усмехнулся.
Почти незаметно. Без тепла. Но живо.
— Эллара Тирэн никогда бы этого не сказала.
— Может, Элларе Тирэн надоело молчать.
— Или ты не Эллара Тирэн.
У Мираны похолодело внутри.
Дракон тихо, едва слышно, зарычал.
Не на нее.
На него.
Райвард повернул голову к тени:
— Не смей.
Крыло дрогнуло, но не убралось.
Севарн снаружи сказал громче:
— Милорд ректор, пока вы беседуете, пятая печать сгорела окончательно. Если зверь останется вне башни…
— Моя башня, мой зверь, моя ответственность, — отрезал Райвард.
— И ваша служанка?
Тишина после этих слов стала острее любого клинка.
Мирана увидела, как лицо Райварда закрылось.
Все, что на миг было почти человеческим, исчезло. Перед ней снова стоял ректор Кхарн-Вейра: холодный, властный, опасный.
— Она не моя.
Почему-то от этих слов стало неприятно.
Глупо. Абсурдно. Она и не хотела быть ничьей. Тем более его. Но в его голосе было не уважение к свободе, а отказ признать то, что уже произошло.
Дракон издал низкий звук.
Райвард не посмотрел на него.
— Но до утра она останется в башне.
Севарн не сразу ответил.
— Совет будет настаивать на передаче обвиняемой.
— Совет получит ее живой утром. Если она доживет.
Мирана резко повернулась к нему:
— Как ободряюще.
— Я не нанимался тебя ободрять.
— Конечно. Вы же только что решили оставить меня в башне с драконом, который ломает двери.
— С драконом, который почему-то не сломал тебя.
Это было сказано тихо.
И от этого стало еще страшнее.
Райвард поднял руку. Драконье крыло наконец медленно ушло в сторону. Мост открылся: стражники у перил, Севарн с бледным защитным знаком на пальцах, молодой курсант Даррен Ашкайр далеко у арки — видимо, не ушел в корпус, а остался смотреть. Все лица были одинаково напряжены.
Севарн первым вернул себе спокойствие.
— Я должен зафиксировать произошедшее.
— Фиксируйте, — сказал Райвард. — Служанка Эллара Тирэн передана под мой личный надзор до утреннего Совета.
— Формулировка неточная.
— Зато окончательная.
— Милорд ректор…
Райвард сделал шаг к нему.
Ничего угрожающего. Просто шаг.
Севарн замолчал.
Мирана заметила это и поняла: Черного Ректора тут боялись не из-за должности. И не только из-за дракона. В нем было что-то, что заставляло даже таких, как Ольтрей, вовремя считать расстояние до края.
Райвард повернулся к ней.
— В башню.
— А если я откажусь?
— Тогда я внесу в отчет, что ты предпочла мост.
Мирана посмотрела через перила вниз. Ветер тут же дернул ее за волосы, будто приглашая.
— Убедительно.
Она сделала шаг к двери башни. Ноги подкашивались, но она удержалась. У входа заметила на камне свою корку хлеба. Наклонилась и подняла.
Стражник фыркнул:
— Собралась ужинать перед смертью?
Мирана сжала хлеб в пальцах и посмотрела на него.
— Если выживаешь в новом мире, не разбрасывайся едой.
Стражник нахмурился. Не понял.
Ну и хорошо.
Райвард ждал у двери. Вблизи он казался еще выше. От него пахло холодным металлом, дымом и чем-то горьким, как лекарство на спирту. Черная чешуя у шеи почти исчезла, но у виска осталась тонкая темная трещина.
Он посмотрел на хлеб в ее руке.
— Ты странно ведешь себя для виновной.
— А вы странно ведете себя для человека, который уверен в моей вине.
— Я не уверен.
Мирана удивленно подняла глаза.
— Нет?
— Уверенность — роскошь тех, кто не видел хороших подделок.
За его спиной в глубине башни шевельнулась темнота. Дракон отступал внутрь, но глаз все еще горел где-то там, над лестницей. Смотрел на Мирану. Ждал.
Слово без звука снова коснулось кожи.
Моя.
Мирана стиснула зубы.
Нет. Нет, кем бы ты ни был. Дракон, проклятие, местный бог с крыльями — нет.
Я только что умерла в своем мире или почти умерла. Очнулась в теле девушки, которую кто-то подставил. Меня ударили, обвинили, притащили к башне и решили проверить чудовищем. Я не стану еще и чьей-то «моей» только потому, что у вас тут принято решать судьбы женщин без спроса.
Она не сказала этого вслух.
Пока.
Но, кажется, дракон услышал и без слов.
Глаз в темноте сузился.
Не зло.
Почти довольно.
Райвард нахмурился, будто почувствовал то же.
— Что происходит?
Мирана шагнула через порог башни.
— Если узнаю, скажу.
— Ты будешь отвечать на вопросы.
— А вы?
Он посмотрел на нее.
— Что я?
— Вы тоже будете отвечать? Или в этой академии вопросы разрешены только тем, у кого есть крылья?
Сзади кто-то тихо выругался. Кажется, молодой стражник.
Райвард долго молчал.
Потом сказал:
— Доживи до утра, Эллара Тирэн. Потом поговорим о правах.
Дверь башни начала закрываться.
Севарн Ольтрей стоял на мосту и смотрел на Мирану так, словно впервые увидел не служанку, а проблему.
Перед тем как створки сомкнулись, он произнес:
— До утра, милорд ректор.
И уже тише, почти беззвучно, но Мирана прочла по губам:
— Если она переживет ночь.
Дверь закрылась.
Семь сломанных печатей снаружи погасли одна за другой.
Внутри башни было темно, тепло и пахло черным пламенем.
Райвард Кайрэн прошел вперед, не оборачиваясь.
— За мной.
Мирана посмотрела на лестницу, уходящую вверх, потом на темный провал зала, где в глубине мерцал золотой драконий глаз.
— У меня есть выбор?
Райвард остановился.
— В Кхарн-Вейре выбор есть у тех, кто может за него заплатить.
— А у служанок?
Он обернулся.
На его лице не было насмешки. Только усталость и жесткая правда.
— У служанок обычно нет даже цены.
Мирана медленно кивнула.
Вот и все.
Вот он, новый мир, без украшений. Не сказка, не сон, не шанс начать сначала. Место, где ее тело уже считали вещью, имя — мусором, кровь — уликой, а жизнь — расходом.
Она разжала ладонь и посмотрела на корку хлеба.
Потом откусила.
Сухая. Жесткая. Почти без вкуса.
Но она была жива, пока жевала.
Райвард смотрел на нее так, будто не понимал, что именно в этом жесте его раздражает.
— Ты ешь?
— Я думаю.
— И о чем?
Мирана проглотила хлеб.
— О том, что если меня все равно собираются убить, сначала я выясню, кто подложил вашу печать под мой тюфяк.
В темноте за спиной ректора дракон тихо фыркнул.
Почти смех.
Райвард не улыбнулся.
Но его глаза на миг снова стали серыми, без золота.
— Тогда начни с главного, служанка.
— С чего?
Он подошел ближе. Не угрожающе, но так, что воздух между ними стал слишком плотным.
— С того, почему мой дракон выбрал тебя раньше, чем я решил, оставлять ли тебя в живых.
Где-то в глубине башни черное пламя поднялось без дыма, осветив стены. На камне проступили старые следы когтей. Их было много. Очень много.
Мирана посмотрела на них и вдруг поняла: ночь только началась.