Служанка в доме мафии. Начало

Пролог- Четырнадцать лет назад

— Ты ранен?

Голос девочки прозвучал неожиданно — лёгкий, но отчётливый, словно по тишине скользнул солнечный луч.
Подросток медленно поднял глаза. Перед ним стояла крошечная фигурка — лет пяти, не больше. Тонкие косички, заплетённые неумелыми руками, светло-каштановые волосы скучного, выгоревшего оттенка, в губах — половинка лакрицы.

Она смотрела прямо на него, чуть склонив голову набок.
В её взгляде было странное сочетание любопытства и участия, будто она пыталась понять, откуда берётся такая боль.

Он нахмурился.
— Больно? — неожиданно для себя спросил он.

Девочка закивала с детской серьёзностью.
— М-м! Тебе больно? Хочешь, я позову врача? Или… кого-нибудь?

Он усмехнулся.
Боль. Слово чужое, холодное. За четырнадцать лет никто и не произносил его рядом с ним.
Конечно, она спросит именно об этом.

Он сидел, сгорбившись, прислонившись к шершавому стволу американского бука, в тени уединённого угла парка. Ладони сжимали живот. Губы разбиты и кровоточат, на лице — ссадины и синяки, рубаха порвана. Любой дурак понял бы, что ему больно.

Но почему-то мысль о том, что он действительно страдает, показалась ему смешной.
Он хрипло засмеялся. Сначала тихо, а потом сильнее. Смех сотрясал плечи, пока не перешёл в рыдание. Слёзы катились по щекам, оставляя солёные следы. Смех и боль слились в один отчаянный звук.

— Почему ты смеёшься? — растерянно спросила девочка. — Тебе так больно, что ты смеёшься, чтобы забыть? Я тоже так делаю.

Он поднял глаза.
Боже. Просто ребёнок — чужой, случайный — а беспокоится больше, чем вся его семья.

Он выдохнул, пытаясь вернуть себе холодность.
— Тебе не стоит разговаривать со мной.

Сарказм в его голосе она не уловила.
Склонила голову набок, будто изучая загадку.

— Я знаю, нельзя говорить с незнакомцами, — сказала она, хмуря бровки. — Но тебе больно, и ты страдаешь. Я… я веду себя как хорошая сама... хорошая сама...

Он подсказал, не удержавшись:
— Самаритянка?

Она радостно закивала.
— Да! Вот именно! — И добавила серьёзно: — А ты, по-моему, хороший человек. Ты же не сделаешь мне больно, правда?

Он хрипло рассмеялся, не поднимая взгляда.
Навредить ей? Да запросто, если бы захотел.
Это ведь у него в крови.

Семья Бьянки умела причинять боль.
Зарабатывала на этом. Жила этим.
Око за око. Зуб за зуб. Так учили с детства.

— Послушай, девчонка, — выдохнул он. — Я плохой человек. Поняла? Очень плохой. Так что лучше уходи.

Он рявкнул, чтобы напугать, чтобы заставить её убежать и оставить его в покое.
Закрыл глаза, сделал вдох — воздух обжёг рёбра.
Чёрт. Кажется, одно из них сломано.

Боль жила в каждом движении — от рассечённой губы до побелевших костяшек пальцев. И всё же эта боль была единственным, что заставляло чувствовать себя живым.

Он понимал, кем становится. Жалким отражением своей семьи. Желчь подступала к горлу.

Нет. Не хочу быть, как они.
Он ненавидел их. Ненавидел своё имя, свою кровь, всё, что связывало его с этим проклятым кланом.

Но кровь — сильнее воли.
Око за око. Удар за удар.
Так всегда говорили Бьянки. Так делали. Так выживали.

Боже, как же он устал. Хотел выбросить всё из головы — драку, крики, их смех. Ему нужно было побыть одному. Без жалости, без слов.
Но воспоминания возвращались — такие же отчётливые, как боль в рёбрах.

Несколько часов назад.
Парк.
Четверо против одного.
Он — против них.
Сын мафиози — против сыновей полицейских.
Законное против незаконного.

Они смеялись, пока били. Кричали, бросали в лицо грязь.

— Что ты сделаешь, а? — орал один. — Думаешь, можешь нас тронуть, потому что твой папаша — бандит? Мой отец — полицейский. Таких, как вы, скоро не останется!

Последняя капля.
Он рванулся вперёд, и всё потонуло в гуле ударов. Кулаки, крики, кровь.
Четверо против одного — но победил он.
Сломал им лица, вырубил каждого.

А потом стоял над ними, дрожа, и понимал — всё.
Он стал монстром.
Таким же, как они.

Он сжал зубы, опустил голову и попытался заставить себя дышать ровнее.

Я сам контролирую свою судьбу, — повторял он. — Сам. Только я.

Он едва успел успокоить дыхание, как почувствовал прикосновение.
Маленькие пальцы осторожно скользнули по его волосам, будто пробовали, не больно ли.
Он вздрогнул.

Поднял взгляд — и встретился с глазами цвета мокрого мха.
Зелёные, чистые, без страха.
Чёрт. Она всё ещё не ушла.

— Болит? — спросила она почти шёпотом. — Очень болит?

О чём она говорит — о губах, о синяках или о той ране, что сидит под кожей, там, где сердце?
Он не знал.

Какая же жалкая девчонка, подумал он.
Что она знает о боли?
В своём розовом платье она выглядела, как кусочек чужого мира — того, где живут с родителями, смеются, едят мороженое и не знают слова «Бьянки».

Но всё равно — её пальцы продолжали перебирать его волосы, осторожно, настойчиво, как будто это могло исцелить.
И он вдруг ощутил тепло.
Не от солнца — от неё.
Тепло, которое прожигает броню, оставленную годами одиночества.

— Пожалуйста, не смотри так грустно, — сказала она, присаживаясь перед ним.
Её улыбка была такой яркой, что солнце показалось тусклым.
— Подожди здесь, ладно? Подержи мою лакрицу. Я быстро!

Она вложила ему в ладонь липкий чёрный обрубок и побежала через поле, почти спотыкаясь о траву.
Он проследил за ней взглядом — маленькая фигурка исчезла за деревьями у дороги, где стояли кафе.

Он остался один.

Закрыл глаза.
Хорошо. Ушла.
Должно бы стать легче, но почему-то стало пусто.

Он посмотрел на лакрицу — чёрная, тёплая от его руки, липкая.
Надо выбросить.
Но не смог.
Она сказала, что вернётся.
И что-то человеческое в нём цеплялось за это обещание, как утопающий за спасательный круг.