Служба доставки: эльфы, дроу и один капризный кубок.

Глава 5.

Глава 5.

Где кончается трасса и начинается выбор

Парящие Лестницы в Ноктусе и правда парят. Не шутка, не метафора — каменные пролёты, как слои тёплого воздуха, тянутся вверх, оставляя между ступенями прослойки света. Шаг — и под подошвой не камень, а упругая теплая плоть города. Лестницы дышат в такт «Гулкому»: тук… тук-тук… тук. В носу — тонкая пыль с привкусом солёной карамели (в столовой Совета её подают к супу «чтобы язык не резал правду»), откуда-то тянет крыжовниковым джемом — ведьмин привал под лестницами жарит пироги без выходных, как лавовое сердце.

— Держим середину, — сказала я, перехватывая ремень с чехлом. — Крайние пролёты любят тех, кто романтичней, чем внимателен. Падение гарантируют мягкое — но публичное.

— Публичность снижает накал драмы, — отозвался Шаэл. Его голос у лестниц стал глубже, как будто камень подпоёт ему басом. Сегодня он накинул лёгкий плащ — матовый, с чёрными швами; под плащом — мягкая кожа брони, тонкая, как перчатка. На шее — тонкий шнурок с незаметным талисманом; серебро его волос от утренних ламп «теплеет». Он идёт близко — и у меня на коже поднимаются мурашки: от тепла, от смеха в голосе и от того, как точно он держит дистанцию — на пол-шага, чтобы успеть поймать, если ступень «пошутит».

— Дипломаты не падают, — сухо заметил Роуэн и поправил застёжку на запястье. У него сегодня другой костюм — тот же сдержанный зелёный, но ткань — плотнее, рукав — строгий, манжеты — как две выточенные улыбкой линии. Он, как и всегда, свеж, собран и опасно привлекательным делает не красота (её у него и так в избытке), а дисциплина. Тонкий запах — хвоя, лимонная кора, чуть ладана — дорожный вариант «официального». Когда он наклоняется, чтобы уступить мне внутреннюю линию пролёта, строгий свет ламп делает ухо полупрозрачным; в этих полупрозрачных ушах есть что-то невыносимо интимное. Не потому что «уши», а потому что это — то место, где чужие слова входят близко.

— Падение дипломата обычно называется «кризисом формы», — заметила я. — Падение телохранителя — «манёвр». Падение курьера — повод повышать тариф. Все довольны. Давайте — под музыку.

Музыка тут — в воздухе. Пролёты выше играют тонкие ноты, как стеклянные флейты; ниже — басы, как в «Гулком». Вокруг шевелится людское: женщины дроу в платьях, переливающихся, как мокрый сланец; юноши с инструментами; двое инспекторов теней с чернильными метками на пальцах; подростки-нимфы, которые лопаются от смеха, едва не наступив на собственные карманы.

— О-о, курьер, — окликает меня ведьма из привала, покачивая лопатой, от которой пахнет сладко и обстоятельно. — Возьми пирог на счастье. С краю — хрустящий, середина — мягкая, как характер у правильного мужчины.

— Вот и проверим, — говорю я и беру кулёк. Тёплый, тяжёлый — держать приятно, как чью-то ладонь в темноте. Я отламываю кусочек и протягиваю своим спутникам: сперва — Шаэлу. Он берет пальцами, касается моей ладони — микрон, не больше, но «ток» идёт вверх по коже, и на секунду хочется сделать вид, что я не слышу города, не вижу лестниц, не держу на ремне судьбу в виде позванивающей чаши. Он ест медленно, язык — осторожный, как у человека, который привык отличать лекарство от отравы по запаху.

— Сладко, — говорит он, и уголок его губ на миг становится мазком чистого серебра.

Роуэн берёт аккуратно, пальцами, на которые смотришь — и думаешь, как ими удобно удерживать не только перо, но и — при желании — чью-то судьбу. Он не торопится есть, вдыхает: «крыжовник, мускатный цвет, горсть терпкого сахара». Пробует — и улыбается не глазами, а вот там, где скула встречается с щекой. Почти невидимо. И от этого — опасно.

Кубок демонстративно звякает у меня на поясе.

— Я тоже люблю пироги, — сообщает он.

— Тебе — слухи, — напоминаю. — Возьми свежие: «Совет торопит ритуал, зеркалам велено держаться на втором уровне, певчие тренируют «пятую ноту», инспекторы теней нервничают, потому что у них пропал чёрный мел для разметки».

— Мел у меня, — шепчет мне на уровне колена чей-то детский голос и исчезает. Лестницы, как рынок: кто-то украл у инспекторов мел — и теперь на колоннах появляются кривые сердечки. Я — не против сердечек. Я против чужих рук в моём кармане. Мой карман, к слову, сегодня пуст: всё важное — на ремне и в голове.

Мы поднимаемся. На пятом пролёте ступени начинают мягко пружинить — проверка равновесия. На девятом — медленно кружится воздух, как вода в воронке — проверка глаз. На двенадцатом — слышен тихий смех: «эхо зеркала», которое не выдержало запрета и пришло посмотреть «с краю».

— Не задерживаемся, — тихо говорю я. — На три пролёта — плотнее.

Они становятся ближе — так, что я чувствую двумя лопатками: справа — прохладная выучка, слева — тёплая готовность. Кто-то бы назвал это «раем». На практике — это аккуратная пропасть с табличкой «осторожно, красиво».

На четырнадцатом нас ловит первый «раздражающий эффект». Звон — мелкий, отрывистый, как ложка по узкому стакану. Слева, между арками, стоит передвижная рама на тонких ножках — зеркало-рекламист. На раме — аккуратная табличка: «Съёмка взглядом. Первый кадр — бесплатно». В отражении — мы втроём выглядим… ухоженно, сюжетно и недопустимо «по обложке»: у Шаэла плащ распахнут чуть шире, чем реальность; у Роуэна на губах — «собранная улыбка», которую он не совершал; у меня — глаза темнее и точнее, чем минуту назад. Подпись бегущей строкой: «Выбор уже сделан. Осталось только признаться».

— Мусор, — спокойно говорит Роуэн. Но голос — на полтона ниже.

— Опасный мусор, — отвечает Шаэл. — Идите.

— Я — первая, — говорю я и, не замедляя шага, оставляю зеркало слева. Главное — не дать «схлопнуть» внимание. Рекламисты живут этим кликом — вот его я и не дарю. Но строка успевает сделать своё дело: ухом ловлю, как у обоих чуть меняется дыхание. Раз — и мы все чуть больше — живые. Раз — и я ловлю себя на мысли: а если правда «уже сделан»? И чьё дыхание мне нужнее на повороте? У кого — та самая «одна правда вовремя», которая лучше амулета?