Слышу, как ты дышишь

Сосед

Яна Орлова ненавидела Глеба Кречетова задолго до того, как услышала его дыхание за стеной.

Она получила эту комнату в общежитии по медицинским показаниям — хроническая бессонница, тишина нужна как воздух. Комната была одноместной, с окном во двор, и Яна заплатила за неё половину стипендии и пару нервных клеток в деканате.

А Глеб хотел эту комнату для себя. Капитан баскетбольной команды, любимчик тренера, привыкший получать всё лучшее. Когда ему отказали, он не смирился. Он решил, что Яна — хрупкая выскочка, которая перешла ему дорогу.

И начал войну.

******************

Стены в общаге картонные. Яна слышала всё: глухие удары мяча в час ночи, музыку, от которой дрожал графин с водой, и шаги — размашистые, злые. А иногда — его дыхание. Глубокое, насмешливое. Он знал, что она слышит. Он делал это специально.

— Баскетболист, Глеб Кречетов, — бросила подруга Катя, уезжая на заочку. — Ты его не беси. Он мстительный.

Яна не стала бесить. Она вообще его игнорировала. Но это не помогло.

***************

Они столкнулись в коридоре на третьей неделе. Не случайно. Он ждал её.

Яна возвращалась с пары по колористике — тёмные волосы выбились из пучка, на свитере синяя краска. Она шла быстро, смотрела прямо. И врезалась в него, как в бетонную стену. Отскочила, но не упала — успела выставить руку.

— Осторожнее, — сказал он сверху. Голос ленивый, с издевкой.

Она подняла голову. Огромный, шире двери. Тёмные волосы, острые скулы, тяжелая челюсть. И глаза — льдисто-голубые, холодные, как наледь. Он смотрел на неё как на мусор под ногами.

— Кречетов, — представился он, хотя она и так знала. — Живу слева. Ты знаешь, кто я. А я знаю, кто ты. Та самая, что отжала мою комнату по липовой справке.

Яна выпрямилась. Спокойно, без дрожи.

— Справка не липовая. А комнату дали мне, потому что ты в прошлом году разнёс две двери в драке. Характеристика у тебя, Кречетов, как у бультерьера. Живи в своём блоке и не ной.

Она обошла его, толкнув плечом — едва ощутимо, но намеренно. Он не ожидал. Замер.

— Ты, Орлова, — сказал он в спину, — пожалеешь.

— Уже жалею, что ты вообще существуешь, — ответила она, не оборачиваясь.

**********

С того дня он сделал её жизнь невыносимой. Не трогал — умён. Но бил по слабым местам, которые вычислил быстро.

Выходишь за хлебом — он стоит у кулера, пьёт воду, смотрит в упор. «Орлова, ты сегодня бледная. Не спала? Ах да, у тебя же бессонница. Жалко-жалко».

Идёшь в прачечную — он уже там, складывает свои футболки. «Слушай, а ты правда болеешь или просто притворяешься, чтобы халявить?»

Однажды он прилепил на её дверь стикер: «Орлова, твоя справка — фуфло. Вали в другую общагу».

Яна сорвала стикер, пришла к нему в комнату (дверь была открыта, он сидел на кровати и перематывал бинты на руке) и бросила бумажку ему в лицо.

— Если ты ещё раз тронешь мою дверь, я напишу заявление на домогательство. У меня есть свидетели, что ты меня преследуешь.

Глеб поднял на неё глаза. В них мелькнуло удивление — быстро, как вспышка. Потом усмешка.

— И кто же свидетели?

— Полкоридора, которому ты надоел. Ты думаешь, ты король, Кречетов? Ты просто громкий идиот с мячом. И ты проиграл. Комната моя. Забудь.

Она ушла, хлопнув дверью. Спина прямая, кулаки сжаты. Дома выдохнула. Только руки дрожали — от злости, не от страха.

************

Но он не забыл. Через неделю случилось то, что Яна не могла предсказать.

Она возвращалась поздно вечером — красные глаза, опухшие веки. Только что говорила с мамой по телефону. Отец, который бросил их пять лет назад, снова объявился. Требовал деньги, угрожал, что придёт в общежитие. Мама плакала. Яна злилась. Но в коридоре, перед своей дверью, она взяла себя в руки. Вытерла щёки — сухие, потому что она не позволяла себе плакать при посторонних.

И тут из своей комнаты вышел Глеб.

Он увидел её лицо. Красные глаза. Сжатые губы. Она ждала насмешки. Ещё одной пощёчины.

Но он ничего не сказал. Просто прошёл мимо, плечом задел — нарочно или нет, не понять. И бросил через плечо:

— Выглядишь как смерть, Орлова. Поешь хоть.

Это было так… неожиданно. Не зло. Не холодно. Почти нормально.

Яна не ответила. Зашла в комнату, закрылась. И только тогда, в темноте, позволила себе заплакать — тихо, в подушку, чтобы никто не услышал.

Но стена была тонкой.

Она не знала, что Глеб стоял с другой стороны и слушал. И что впервые за всё время он не улыбался.