Смелая жизнь

ГЛАВА III. У Канутов

К громадной старинной усадьбе богатого польского помещика, пана Казимира Канута, лихо подкатила быстрая тройка.

Великолепный замок Канута, утонувший в целом море молодой весенней зелени, покрывавшей деревья громадного сада, был ярко освещен. Из открытых окон выливалась целая волна звуков. Нарядные пары, точно светлые видения, мелькали в рамах окон.

В замке танцевали. Бал был в самом разгаре.

– Вот кстати! – произнес весело Юзек, сопровождая Надю по длинной аллее, ведущей к крыльцу. – То-то радость будет Зоське! Прямо к мазурке угодили!

В доме, очевидно, расслышали бряцанье троечных бубенцов: из надворных строений выскочила целая толпа мужской и женской прислуги.

– Панич пожаловал! – послышались среди нее радостные возгласы.

Как раз в это время музыка в замке прекратилась, пары остановились и поднялась суматоха.

– Юзеф приехал, Юзек! Где он? Матерь божья!.. Да что же он медлит! – послышался чей-то звонкий молодой голосок из открытого окна дома.

В ту же минуту Надя, вступившая было в освещенные сени замка, неожиданно как вкопанная остановилась на пороге.

Какое-то белое воздушное существо, окутанное в прозрачное облако кисеи, с серебряными крылышками за спиною, выпорхнуло из противоположной двери и с радостным криком: «Ах, Юзек, коханы (дорогой)!» – повисла на шее Нади.

Под градом поцелуев, сыпавшихся на опешившую девушку, Надя не могла вполне разглядеть белого существа, прильнувшего к ее груди. Она только слышала прерывистый, задыхающийся шепот, лепетавший по-польски самые нежные, самые ласковые слова. Проведя около двух лет среди поляков, Надя успела выучиться этому языку, и потому лепет белого существа был ей вполне доступен.

– Юзек, коханы! – повторяло оно, задыхаясь от волнения. – То-то веселье, то-то счастье!

И снова на щеки, лоб и глаза Нади сыпался целый град горячих поцелуев.

А кругом их уже толпилось целое общество юношей и девушек, приблизительно одного возраста, в самых разнообразных костюмах. Тут были и турки в пестрых чалмах, и турчанки под кисейными чадрами, и арабы, и цветочницы, и маркизы в напудренных париках, и пастухи, и пастушки, точно сошедшие с какой-нибудь старинной картины. Молоденькие рыцари позвякивали шпорами; их хорошенькие дамы, нарядные и веселые, обмахивались веерами.

– Зоська, Зоська! – кричала одна из хорошеньких пастушек, теребя за рукав белое существо, все еще висевшее на шее Нади. – То не пан Юзеф! Да вглядись же хорошенько! Ну, можно ли? Ах, глупышка Зоська!

Белое существо наконец оторвалось от груди Нади и с легким криком испуга отпрянуло от нее под оглушительный хохот костюмированной молодежи.

Перед Дуровой мелькнуло прелестное черноглазое личико, пухлый ротик и две тонкие, темные полоски бровей. Это было олицетворенное повторение лица Юзефа, но только еще милее, еще красивее его.

Надя мигом догадалась, кто был перед нею.

– Панна Зося! Честь имею представиться: товарищ вашего брата – Александр Дуров.

И Надя ловко расшаркалась перед хорошенькой паненкой, щелкнув шпорами, как подобало истому кавалеристу.

Но Зося не удостоила ее даже взглядом. Она окинула сени глазами и, увидев наконец брата, с новым криком «Юзек мой, Юзек!» упала в его объятия.

Только прозрачные крылышки затрепетали у нее за спиною, да пышные белокурые локоны душистой волной упали на лицо прелестной девочки.

– Ядвига! Рузя! – кричала она звонко, все еще не выпуская из объятий Вышмирского. – Идите все, все идите! Юзек приехал! Дядя Казимир! Скорее!.. Да что вы ползете, как черепахи!

Но дядя Казимир, высокий старик в бархатном камзоле, стоял уже у нее за спиной и ожидал только своей очереди, чтобы обнять племянника.

– Матка боска! Иезус Мария! – восклицала полная белокурая Рузя, вторая дочь пана Канута, всплескивая своими беленькими ручками. – Юзек-то наш, Юзек, какой нарядный! Совсем красавчик!

– Важный, небось, теперь! – со смехом вторила ей Ядвига, высокая тоненькая девушка в костюме баядерки, с насмешливыми серыми глазами.

Между тем Надя стояла позабытая, затерянная среди всей этой костюмированной живой, шумливой толпы, и смотрела на чужое веселье печальными, грустными глазами.

Встреча Юзека его родными, такая теплая, полная любви и ласки, как-то болезненно отозвалась на ее сердце. Ведь и оно, это бедное маленькое сердце, жаждало участия, дружбы, привета… Ведь и его так тянуло отогреться среди родного, милого, семейного круга. Ведь, несмотря на мужскую душу, жаждущую подвига, сердце оставалось девичьим, мягким, чутким и нежным, как у ребенка…

– А как зовут пана? Пан, конечно, друг нашего Юзека? – вывел ее внезапно из задумчивости звонкий, как серебряный колокольчик, девичий голосок, и панна Зося предстала перед Надей в своем белом одеянии, с прозрачными крылышками за спиною.

– Пойдемте в залу, там будем плясать, веселиться. Юзекины друзья – мои друзья! – болтала она уже по-русски, с тем неуловимым оттенком, который так характерен в произношении поляков. – Пан будет плясать со мною сегодня! Да? Ах, какой же чудесный сюрприз сделали вы мне оба, что приехали именно сегодня! Ведь мне сегодня минуло пятнадцать лет. Я уже взрослая теперь, «невеста», как говорит дядюшка Канут. Скоро длинное платье надену! Да идемте же скорее! У-у, какой тихоня! – И она со смехом тянула Надю за рукав ее зеленого мундира.

– Погоди, Зоська! Этакая разбойница! Дай мне познакомиться с паном Дуровым, – произнес с улыбкой пан Казимир, удерживая расходившуюся шалунью. – Ты совсем затормошила молодого человека! Рузя, Ядя, да уймите же вы эту сумасшедшую! – кричал он дочерям.

Но унять «сумасшедшую» было теперь немыслимо. Она махнула рукой музыкантам, и чудная старинная мелодия прадедовской польки наполнила своды бального зала. Панна Зося положила свою крошечную ручку на плечо Нади, и обе девочки, одна в воздушном платьице эльфы, другая в уланском колете, закружились по зале, обе легкие и стройные, как молодые березки.