Смерть И Пирожки для Ректора Драконьей Академии

Глава 1 Морг. Почти любимая работа

Если вам кажется, что работа судмедэксперта — это сплошные загадки, тайны и погони, как в любимых детективных сериалах, то у меня для вас плохие новости.

На девяносто процентов это бесконечная бумажная волокита, запах формалина, который въедается в кожу так глубоко, что даже после душа кажется, будто ты сама законсервировалась заживо, и трупы. Много трупов. Разных: свежих и не очень, спокойных и с явными следами насильственной смерти, старых и молодых. Мужчины, женщины, старики, иногда дети. Ко всем нужно относиться одинаково — с уважением и профессиональным интересом.

Но знаете, что я вам скажу? С мёртвыми проще, чем с живыми.

Мёртвые не врут, не предают, не просят денег в долг до зарплаты и не звонят в три часа ночи с вопросом «Ты где?». Максимум, что они могут — это лежать и молча ждать, когда я выясню, отчего именно они отправились в мир иной. И я всегда выясняю. Потому что я, Агата, судмедэксперт с пятилетним стажем, и мёртвые — мои любимые пациенты.

— Ну и что мы имеем? — пробормотала я, поправляя резиновые перчатки. — Мужчина, лет пятидесяти, предположительно — падение с высоты.

Передо мной на металлическом столе возлежал гражданин, который явно переоценил свои силы и недооценил законы гравитации. Десятый этаж, пьяная вечеринка в честь выхода на пенсию, неловкое движение у перил… И всё. Привет, морг. Привет, холодный стол. Привет, Агата со своим скальпелем.

Я включила диктофон — старая привычка, чтобы потом не забыть детали.

— Вскрытие трупа неизвестного мужчины, поступившего с предварительным диагнозом «падение с высоты». Приступаю к наружному осмотру.

— Агата, ты опять с ним разговариваешь? — раздался голос моей напарницы Ленки.

Она сидела в углу за микроскопом и изучала какой-то образец. Ленка — лаборантка с пятилетним стажем и единственный человек в этом подвале, который способен выносить мои приколы. И мой цинизм. И мой дурацкий юмор. И то, что я ем бутерброды прямо над раскрытым трупом.

— Я не разговариваю, — ответила я, не оборачиваясь. — Я провожу профессиональную коммуникацию с пациентом.

— Агата, он мёртвый.

— Тем более. Мёртвые — лучшие слушатели. Не перебивают, не спорят и советов не дают. Мечта, а не собеседник.

Ленка фыркнула и вернулась к микроскопу. Ей не привыкать.

Я же продолжила осмотр. На вид мужик был обычный: пивной животик, натруженные руки, дешёвые часы на запястье. Типичный офисный планктон, решивший напоследок оторваться по полной. Вышел на пенсию, собрал друзей, нажрался как следует и — бац — полетел с балкона.

— Эх, мужик, — вздохнула я, осматривая ссадины на лице. — Надо было тебе домой такси вызывать, а не на перилах виснуть. Ну да ладно, сейчас мы всё про тебя узнаем.

Я взяла скальпель. Инструмент блеснул в свете лампы.

В разрезании тел было что-то медитативное. Знаете, когда ты полностью сосредоточен на процессе, все мысли уходят, остаётся только ты и задача. Никаких проблем с ипотекой, никаких воспоминаний о бывшем, который слился в закат, даже не объяснив причину, никаких звонков от мамы с вопросом «Когда ты уже выйдешь замуж?». Только скальпель, только хардкор.

Я сделала первый разрез. Кожа, подкожная клетчатка, мышцы… Всё как обычно. Ничего необычного.

— А знаешь, Лен, — сказала я, работая инструментом, — я вот иногда думаю: может, ну его этот морг? Открою пекарню.

— Чего-чего? — Ленка оторвалась от микроскопа и уставилась на меня как на сумасшедшую. — Пекарню?

— Ну да, — я пожала плечами, не прекращая работать. — Буду печь пирожки. С мясом, с капустой, с вишней. С картошкой и грибами. Чтобы люди приходили, покупали, и у них настроение поднималось. Представляешь: тёплая булочка с пылу с жару, масло тает, начинка сочная… Красота.

— Ты? — Ленка округлила глаза. — Ты, которая даже яичницу сжечь умудряется? Ты будешь пекарню открывать?

— Это было один раз, — обиделась я. — И вообще, яйца — сложная штука. Там главное момент поймать. А пирожки — это искусство. Там главное душу вложить.

— Агатушка, — Ленка покачала головой, — ты трупы режешь уже пять лет. Какая душа? У тебя вместо души формалин.

Я хмыкнула.

Спорить не хотелось. Ленка, конечно, права: за эти годы я немного очерствела. Но внутри, глубоко-глубоко, где-то под слоем цинизма и медицинского юмора, под вечной усталостью и недосыпом, жила маленькая девочка, которая мечтала о тёплой кухне, запахе сдобы и счастливых лицах. О том, как она стоит в белом фартуке, посыпанном мукой, и вынимает из печи румяные пирожки, а вокруг собираются люди и улыбаются.

Вместо этого — запах хлорки и лица в синих пятнах.

— Ладно, — махнула я рукой. — Помечтать-то можно.

Я вернулась к работе. Аккуратно отделила ткани, заглянула в грудную полость. Сердце, лёгкие, все органы на месте. Но что-то меня насторожило. Какая-то мелочь, которую я уловила краем глаза.

Я присмотрелась внимательнее.

На запястье, чуть выше часов, была тонкая полоска — будто от верёвки или тонкого ремня. Красная, воспалённая. Таких следов не бывает при падении. При падении ссадины хаотичные, рваные. А здесь — ровная линия.

Я наклонилась ближе. Провела пальцем по коже. Да, точно. След от связывания. И под ногтями — частички чужой кожи. Значит, царапал нападавшего.

— Лен, глянь-ка сюда, — позвала я.

Ленка подошла, посмотрела.

— Странно, — сказала она. — Похоже на след от связывания.

— Вот именно. А в деле написано: «сам упал, неосторожность».

Мы переглянулись.

— Звони следователю, — вздохнула я. — Опять не всё чисто.

Ленка ушла звонить, а я продолжила осмотр. Теперь я была полностью в своей стихии. Тайна, загадка, поиск истины. Ради этого я и работала. Ради этого момента, когда мёртвый наконец «заговорит» и расскажет правду.

Я провозилась с телом ещё часа два. Выяснила, что мужика сначала связали, потом толкнули с балкона. Инсценировка несчастного случая. На теле были микроскопические следы борьбы — царапины на руках, которые он получил, пытаясь освободиться. В крови — следы снотворного. Значит, сначала усыпили, потом связали, потом сбросили.