Смерть и семь невест, том первый

Глава 6. В Фарфоровой комнате

Когда ми́крос приземлился на до́мус игемона, к борту подошёл один из спафа́риев отца.

– Ваше имя, звание, цель визита, – сухо и привычно запросил он.

Синие перья цапли танцевали на его высоком кивере. На синем мундире поблёскивали серебряные пуговицы. Руки в белых тканевых перчатках не держали оружия. Зачем? Оружие держали шестеро его подчинённых, их винтовки узкими дулами смотрели Оморфусу прямо в лоб. На мгновенье у Йожи возникло искушение промолчать, но она вздохнула, встала и подошла к лодочнику:

– Всё в порядке, Прохо́рус, этот юноша просто доставил меня домой.

Почувствовав волосинку на губах, сняла её. Спафа́рий в недоумении уставился в лицо девушки, а потом его карие глаза округлились. Прохо́рус сглотнул – это было видно по дёрнувшемуся вверх-вниз массивному кадыку.

– Моя госпожа… этот… этот… он… касался вас?

Йожа захлопала глазами, проследила за взглядом спафария и чуть не взвыла: рука была испачкана кровью. Ох, лучезарные боги! Надо было залететь сначала в термы и привести себя хоть в какой-то порядок! Она ярко представила, как сейчас выглядит: с кровью (в том числе на лице), в разодранном платье, с пятном ожога на шее и искусанной губой, растрёпанная и грязная. Захотелось заорать, надавать себе по щекам за безмозглость (и пережитый стресс её никак не оправдывал), но Йожа заставила лицо принять безмятежное выражение, а губы – мило улыбнуться.

– Всё хорошо, досточтимый Прохорус, я просто упала, а этот юноша милосердно подобрал меня и доставил домой. Ничего страшного.

Обернулась к застывшему позади лодочнику и милостиво кивнула ему:

– Дом Ираклидов благодарит вас, уважаемый. Вы можете отправляться на волю ветра.

Тот не стал возражать, убрал трап, развернул парус и взмахнул крыльями микроса. Йожа проводила задумчивым взглядом улетающий корабль.

Впереди её ждали неприятности.

Они начались сразу же после того, как Йожа посетила купальню, служанка умастила тело и волосы госпожи целебными маслами, и патрицианка, уютно устроившись в мягких подушках низенького креслица, закутанная в пушистые полотенца, наслаждалась пряным вкусом тминного напитка, щедро сдобренного льдом. Узорчатые двери приоткрылись, в арчатый зал, освещённый разноцветными стеклянными лампадами, скользнула Аполинасия:

– Как ты? – спросила и захлопала густыми тёмными ресницами. – Мы с ума сходили от тревоги.

И сочувственно уставилась на старшую сестру.

Аполинасии было всего девятнадцать, она только начала расцветать, хотя Йоже казалось – расцветать Лисия начала ещё до рождения. Белокурая, волосы, точно светлые шёлковые нити, сероглазая, нежная белая кожа никогда не краснела, не страдала от прыщей или подростковых угрей. Нежные губы. Жемчужные зубки. Муаровое с кружевом сливочное платье подчёркивало идеальную фигуру: не худую и не полную, не низкую и не высокую, с грудью и бёдрами совершенных пропорций.

К Аполинасии сватались лучшие люди Небесного града. И наверное, не было ни одного мужчины в мире, кто, заслышав хрустальный голосок второй дочери игемона, заглянув в тёплые глаза с тёмным ободком радужки, не сложили бы сердце к её ногам тотчас. От любовного терзания большинство небесноградцев спасало лишь неведение: послушная Аполинасия редко покидала гинекею, а покидая, накрывала лицо кружевной вуалью.

– С чего бы? – холодно буркнула Йожа.

– Тебе не хочется об этом говорить? О, я тебя понимаю, дорогая. Это ужасно, так ужасно то, что с тобой произошло! Я считаю, что даже недостойная женщина не заслуживает позора и насилия. Даже если она спровоцировала его сама своим поведением и беспечностью…

Йожа выразительно подняла брови. Аполинасия запнулась. Опустила ресницы.

– Я, конечно, не про тебя, дорогая, а в общем…

Ну, понятно. Явилась, чтобы удостовериться в падении.

– Ты зачем пришла? – сухо уточнила старшая сестра.

– Ах! Что это я заболталась совсем! Тебя отец ожидает. В фарфоровой комнате. С матушкой. Кажется, он огорчён. Очень. Но помни: я на твоей стороне. Что бы с тобой ни случилось, ты – моя сестра и…

– Сделай одолжение, сестра, заткнись и свали отсюда куда-нибудь.

Розовые губки Аполинасии дрогнули от обиды, но вторая дочь игемона снова мило улыбнулась:

– Конечно, я понимаю, дорогая, тебе сейчас не до меня. Это такой ужас! Как тебе сейчас должно быть плохо! Я просто пришла передать просьбу отца. И я, конечно, умоляла папу быть снисходительным, но всё же тебе стоит поторопиться, ты же знаешь: игемон не любит ждать и…

– О, моя добрейшая сестрица, низкий тебе поклон за то, что заступилась за меня перед моим отцом, – процедила Йожа издевательски.

– Не стоит, – нежно пропела Аполинасия. – Я это сделала от чистого сердца и потому…

– Я сейчас тебя ударю. Или швырну чем-нибудь и разобью твоё фарфоровое личико. Ты уже придумала, как будешь маскировать синяк под глазом?

Сестра испугалась. Молча выскользнула за дверь

Служанка обтёрла тело, снимая излишек масла, помогла одеться и собрать волосы. Йожа выбрала тёмно-вишнёвое платье с кружевными короткими рукавами, шёлковым лифом, так же отороченным кружевом. Обула ноги в мягкие цангионы и поспешила выйти из мраморной купальни в колоннаду второго этажа, опоясывающую внутренний двор. Сердце грызла тревога, перерастающая в страх: отца Йожа боялась, пожалуй, посильнее, чем цербера, а слова Аполинасии свидетельствовали ярче яркого: игемон в гневе.

Тоска примешивалась к страху, как липкий мёд – к тминному напитку.

Фарфоровой комната называлась из-за фарфоровых панно, на которых яркими чистыми красками были изображены различные корабли от дромонов до микросов, от галер до лёгких крылатых парусников. Пол был мозаичным и тоже казался фарфоровым: в голубых, белых, синих волнах играли различные морские твари. Фарфоровыми были и камин, и столики, и полулежанки. За узкими окнами уже сгущался вечер.

Отец восседал на малахитово-зелёной полулежанке с закручивающимися белыми подлокотниками. Его синий бархатный талар красивыми складками ниспадал на пол. Из-под синей шёлковой туники выглядывали чуть загнутые носы бархатных цангионов. Сияние свечей играло на золотой вышивке, заставляя одежды полыхать огнями заката на синем небе. Главы Великих домов обязаны были носить старинные наряды, но Диарсий предпочитал церемониальную одежду домашней даже в домусе и оттого казался каким-то божеством. Сильные руки лежали на подлокотниках, пальцы с ровными ногтями походили на мраморный декор, а не на часть живого человека.