Смерть и семь невест, том первый

Глава 7. Кто ты, юноша?

– Высокочтимый муж мой… – начала было игемоница, но Диарсий поднял руку, и та замолчала.

Игемон смотрел на дочь, красную, растрёпанную, сверкающую глазами, точно лисица, в чью нору сунулась собака.

Как же он любил её мать!

Сходил с ума, терпел насмешки, заваливал подарками: самыми яркими и дорогими тканями, самыми вкусными сладостями, самыми старинными винами из Нижнего мира. Сероглазая Нимфадора лишь смеялась в ответ вместе с подружками.

– Ты бы не швырялся фоллисами, малыш, а то вдруг Шестой дом разорится из-за тебя.

Братья тоже пытались остановить Диарсия, но тот ежедневно летал на Девятый остров, словно был спафарием Ангелов.

– Если уж тебе так глянулась эта высокомерная старая дева, просто заплати её отцу, – посоветовал Олимпик, следующий по старшинству из семерых братьев.

И получил в нос.

Однажды Диарсий, слоняющийся вокруг домуса любимой в надежде увидеть насмешливые глаза, каштановые блестящие локоны, различить сквозь свист ветра волнующе хрипловатый голос, услышал пронзительный крик. Забыв обо всём, он ворвался в гинекею как раз вовремя: перехватил руку пьяного, заслонил собой девушку, вжавшуюся в стену, и получил кулаком в печень. Крякнул, согнувшись пополам, но почти тотчас очнулся, заломил старику руку за спину и повалил на потрескавшийся пол.

– Не бей его, – прохрипела Нимфадора. – Идём.

На её разбитых губах пузырилась кровь. Диарсий отпустил старика, подошёл и подхватил любимую на руки.

– Потаскуха! – крикнул им вслед тот, кого сын игемона чаял видеть тестем.

Тонкие кисти обвили шею, нежная щека прижалась к его щеке, и Диарсий почувствовал влагу на своей коже: неукротимая Нимфадора плакала.

– Увези меня, – шептала она. – Увези из этого дома, с этого острова. Раз уж я потаскуха, то пусть я буду твоей потаскухой.

Он целовал эти мокрые злые глаза, эти окровавленные губы…

В любви она оказалась гибкой и яростной, как кошка. Быстро перехватила инициативу, оседлала и задвигалась, тихо рыча от страсти. Брезгливый Диарсий не пользовался ни услугами проституток, ни даже гетер, а потому был девственно неопытен. А вот Нимфадора оказалась… опытной.

Под утро следующего дня, когда любовники всецело утолили страсть, Диарсий отошёл к окну и стал смотреть на светлеющее небо. Он был смущён, сердце раздирали жестокие гарпии.

– Я его любила, – вдруг прервала тягостное молчание Нимфадора. – Мне было шестнадцать, я полюбила и доверилась его чести.

– А он? – тихо спросил Диарсий.

Нимфадора зло рассмеялась:

– А он – нет. О, эти обещания, сладкие как мёд, и горькие, словно яд ехидны!

Он оглянулся. Масло догорало в лампадах, и в их красноватом свете белая кожа женщины золотилась. Как же хороша она была!

– Кто он?

Нимфадора в ответ лишь скривила губы:

– Никогда не спрашивай меня об этом. Впрочем… не всё ли тебе равно? Он не изнасиловал меня, я сама разрешила, сама виновата и…

Любовница молча стала собираться, и Диарсий вдруг с неожиданным отчаянием понял: она уйдёт. В никуда, в Нижний мир, не глядя, не колеблясь. Эта ночь была благодарностью, не более. Он вернулся, упал рядом с ней и обнял её бёдра. Прижался головой к её лону.

– Останься. Мне безразлично, кого ты любила раньше.

Она нежно погладила его спутанные волосы, расчёсывая их тонкими пальчиками.

– Арсик, – шепнула растроганно, – ты – малыш. Сколько тебе? Двадцать? Я старше тебя на шесть лет! Я – презренная женщина. Мой отец – спившийся спафарий, жалкий трус и игрок. Ты забудешь меня очень быстро, поверь. Женись на той, что чиста и невинна. Вот, Ириада на тебя засматривается. Ты красив, богат, ты – наследник игемона. Не губи свою жизнь.

– Иди проспись, – процедил отец, когда Диарсий явился к нему с известием, что женится.

Сын лишь пожал плечами:

– Ты знаешь, что я не говорю, не обдумав. Моё решение не изменится.

У игемона побледнели и задрожали губы.

– Кто ты, юноша?

Свидетелей при заключении союза было лишь двое: сумрачный Олимпик и застенчиво не отрывающая взгляда от пола белокурая Ириада, подружка невесты. На дромон, опускающийся в Нижний мир, новобрачных провожал только Олимпик. На трапе крепко обнял брата и шепнул:

– Не пожалеешь?

– Нет.

И не жалел. Ни разу за все четыре года службы в гарнизоне Смерти, в хоспитале, мучимый жаром от укуса гидры, задыхаясь от пекла, когда солнце накаляло свинцовую крышу их крохотной чердачной комнатки, от холода, когда наступала зима. Лишь прижимал к себе тонкое тело жены, вдыхал запах её волос, а поутру одевался тихо, не зажигая света, чтобы её не разбудить. Не вспоминал о богатых, сытных яствах в доме отца, молча черпая деревянной ложкой жидкую похлёбку в деревянной миске.

И не спрашивал, никогда не спрашивал, кто был её первым.

Это обнаружилось само и случайно.

Просто заболел сменщик на посту, и Диарсию пришлось остаться ещё на сутки. Привычное явление, ничего особенного: налёт стимфалийских птиц изрядно подкосил защитников гарнизона. У многих после той ночи загноились порезы от металлических перьев. Экзарх Смерть прислал подкрепление из соседней крепости. Так на дозорной башне оказался рыжий Оникс, улыбчивый и задорный воин, сыплющий байками и шутками так густо, что Диарсий быстро перестал их воспринимать.

Просто Нимфадора, обеспокоенная отсутствием мужа, принесла обед на стену.

Просто в тот момент, когда он сбежал к ней по широкой, потрескавшейся лестнице, Оникс увязался за товарищем.

И Нимфа разом побледнела. Глиняный термос выпал из её рук, разбился, и рагу украсило мостовую кусочками жира и мяса. Диарсий посмотрел на супругу, проследил за её окаменевшим взглядом, увидел испуг на лице Оникса и догадался обо всём сам.

Ночью, когда его сменили, Диарсий, обнимая жену, тихо уточнил:

– Это он?

– Ты обещал, – сдавленно напомнила та.

Сын игемона промолчал, чувствуя, как под его ладонью бешено колотится её сердце.