Смерть и семь невест, том первый

Глава 11. Я не друнгарий

– … а она такая: «Дай перевяжу твою рану», – Йожа снова хлебнула вина и продолжила. – И я смотрю на неё и не понимаю: как? Почему? Я бы этого урода отпинала бы до полусмерти. Но это же Кшися! Для неё все добрые, просто несчастные. И этот такой стоит и глазами хлопает, тоже не понимает.

Она расхохоталась. Одеяло сползло с плеча, и Йожа потянула уголок и снова закуталась. От вина и двух толстых стёганых одеял было тепло. А ещё потому, что они с Оморфусом сидели в какой-то каморке под ареной, куда не задувал ледяной ночной ветер.

– Как вы вообще с ней подружились? – миролюбиво уточнил лодочник.

Он возлежал на одеялах и пил вино так царственно, будто позировал мозаисту для стены храма.

– В каком смысле?

– Вы очень разные. Её должна отталкивать твоя… э-э-э… импульсивность. А тебя её… то, что я бы назвал милосердием и состраданием, и то, что многие назвали бы мягкотелостью.

Йожа прислонилась спиной к стене, рядом с которой сидела, и внимательно глянула на собеседника. Голова кружилась, тянуло смеяться и тут же плакать. «Я пьяна», – подумала она как-то отрешённо. В вине не было ничего плохого: его разбавляли холодной или горячей водой и давали даже детям. Но одно дело – пить, и другое дело – напиться. Да ещё и в компании незнакомого мужчины.

«Я – тварь» – сумрачно подумала Йожа.

Думать так было больно и плохо, и чтобы не думать, она снова выпила.

– Я не знаю, почему Кшисика со мной дружит, – призналась честно. – Наверное, ей просто нравится жалеть убогих. А насчёт меня ты ошибаешься. Я за неё умру. Она лучший человек, из тех, кого я встречала.

– Умрёшь, но при этом сама сначала покусаешь, как цербер, до крови.

Йожа нахмурилась, пытаясь его понять.

– Я не про зубы, – рассмеялся тот. – В моральном смысле покусаешь. Обожжёшь словами.

– Я тебя ударю сейчас, – серьёзно пообещала девушка.

– Потому что я прав?

– Потому что ты сатир вшивый. И… злишь меня просто ужасно.

Она допила вино и протянула ему кубок. «Я – тварь, я действительно плохой человек, но я не хочу, чтобы мне кто-то говорил об этом», – призналась себе с мрачной решимостью. Оморфус встал. Подошёл к стеллажу с пыльными бутылками, вынул одну из них, открыл, вернулся и, опустившись рядом с девушкой на колени, наполнил ей кубок.

Очень хотелось есть, но пара лепёшек, которые нашлись в микросе, давно закончились, а еды в храме не было ни крошки. Надо было решать, что делать дальше, но сердце болело так сильно, что Йожа бессознательно отодвигала самый главный вопрос на потом.

Она снова выпила вина, поставила кубок на каменный пол.

– Ты дружишь с Кшисикой потому, что она – единственная, кто тебя терпит, я прав?

Йожа гневно сузила глаза, вгляделась в его лицо, озарённое золотистым светом масляной лампы, стоявшей тут же, рядом с его рукой.

– Напомни, почему я тебя не ударила?

– Потому что, кроме меня, тебе больше некому помочь? – предположил он.

Девушка горько рассмеялась и помотала головой:

– Нет. Мне вообще никто не сможет помочь. Ты тоже не можешь. Даже не воображай про себя, что, вытащив меня с крыши домуса и врезав моему брату, ты мне помог. Нет, Оморфус, нет. Ты только навредил. Не мне, себе. Мне-то… Мне просто надо было выйти замуж за высокочтимого Фелекта, и… А я не могу.

– Почему? – тихо спросил Оморфус.

«Он омерзительно трезв, – мелькнула вялая мысль в голове девушки. – И это нечестно. Плохо, когда один пьян, а другой трезв».

– Потому что я знаю чего хочу. Потому что я лучше умру, чем откажусь от моей мечты.

– И чего же ты хочешь?

Карие глаза тоже золотились в неярком свете. Они были совсем рядом, такие… блестящие. И розовые губы, мягкие, наверно. И тёмные шоколадные волны стриженых волос.

– Прямо сейчас – спать. Мне надо выспаться, чтобы подумать, как правильно поступить завтра… Я сейчас очень пьяна. Я не могу вернуться домой, я не знаю, куда мне идти. Но это всё – завтра. А сейчас…

Он вдруг положил руки на её плечи, мягко притянул к себе:

– Ты ошибаешься. Я могу помочь, – шепнул на ухо севшим до хрипоты голосом. – Например, у меня есть знакомые во дворце василевса. Хочешь, тебя устроят туда служанкой? На Порфирном острове никто и никогда тебя не найдёт. Туда даже патриции прибывают лишь по приказу Божественного. Хочешь? Дочери игемона, конечно, нелегко пойти на такое унижение, но есть же и лёгкие работы. Не полы мыть или готовить, а, например, играть на арфе?

Она чувствовала его дыхание на своей коже, жаркое тепло его молодого и сильного тела, ту уверенность, которой буквально пронизан здоровый мужчина, привыкший добиваться в жизни успеха. И вся её отчаявшаяся слабость, её горе и надломленность потянулись под защиту его силы. Оморфус, вероятно, тоже что-то ощутивший, нагнулся и осторожно, бережно коснулся губами её губ. Не так, как тогда, в пещере с цербером, грубо и властно, а будто пробуя, как пьют вскипевшее молоко.

Йожа судорожно выдохнула, обняла его за шею и, уклонившись, ткнулась куда-то то ли в щёку, то ли в ухо.

– Я не настолько отчаялась, – прошептала тоже почему-то сипло, – чтобы платить телом за помощь.

Он погладил её спутанные волосы, обнял обеими руками за спину.

– Настолько, – не согласился спокойно. – Но я и не собирался продавать мою помощь за твоё тело, Йожа. Ты пьяна, так ведь и я пьян...

– Лжёшь?

Оморфус рассмеялся, хрипло и как-то… жутковато.

– Я никогда не теряю здравомыслия, даже когда ноги отказываются нести моё тело.

– А это часто случается?

– Случается.

Она упёрлась ладонями в его плечи и отодвинулась:

– То есть, ты – пьяница?

Оморфус фыркнул.

– Вино развязывает языки, – пояснил добродушно и ласково отвёл прядь с её лица. – И если ты обладаешь… скажем так, невосприимчивостью разума к алкогольным парам, а твои собеседники этим даром не владеют, то иногда очень полезно устроить пьянку.

– Я тебе не верю. Не верю, что ты владеешь собой. Тебе лишь кажется, что ты свободен от власти вина.