Смерть и семь невест, том первый

Глава 13. Зелёный виноград

Логофет Фелект, как правило, просыпался до рассвета. Он был очень стар, и ко сну относился бережно. Лежал, закрыв глаза и дыша ровно и глубоко, но легкокрылый, увы, не возвращался. Тогда Фелект осторожно поднимался на постели и начинал гимнастику: повернуть голову направо, медленно, плавно, повернуть налево. После разминки шеи наступал черёд и для рук, а затем для поясницы и ног.

Разогнав кровь по жилам, старый вельможа подходил к окну и распахивал его шире (он считал, что свежая прохлада полезна для здоровья, и спал с приоткрытой рамой), любовался угасанием звёзд, постукивая по подоконнику. На этот стук прибегал дежурный слуга, который растапливал очаг, складывал в него уже остывшие в постели камни и приносил вино, разбавленное мёдом и кипятком.

После водных процедур (а Фелект искренне полагал в воде жизнь и бодрость духа), посещения цирюльником и облачения в тяжёлые одежды высшего сановника Небесного града, логофет начинал день.

В этот раз всё шло как обычно: когда солнечные лучи заизумрудили листья виноградной беседки, где Фелект уже расположился за мраморным столиком, листая донесения своих людей из разных домов града. Он называл этих осведомителей «тихенькими». Постукивал стилусом по вощёной дощечке. Логофет умел пользоваться и пером, и чернилами, но по-стариковски ворчал на новомодное увлечение.

– Что написано пером, не расплавить и не стереть, – бывало говорил он мальчишке-василевсу.

Но тот лишь смеялся:

– Зато можно сжечь.

Фелект не любил смех, равно как и другие резкие звуки. Он был Стратилатом Тишины. Первый дом владел талантом звука, и кому, как не его игемону ценить каждый всхлип, каждый вздох украдкой.

Вот и сейчас он услышал скрип крыльев и увидел изменившийся свет раньше, чем тень упала на виноградные листья. А когда микрос приземлился, смяв траву, безмолвие нарушил топот быстрых шагов. Фелект быстро убрал одну из записулек под другими и поднял лицо, подслеповато щурясь. Ему не нужно было видеть, чтобы понимать, кто сейчас войдёт.

– Да благословят боги Божественного и да продлят ему дни благодеяний.

Логофет изобразил попытку встать, но юный василевс махнул рукой:

– Да не утрудит высокочтимый коленей своих. Мне никогда не удаётся застать вас спящим. Вы вообще смежаете очи, о мой верный логофет?

Мальчишка взбежал наверх по трём полукруглым ступенькам, милостиво протянул длань, и Фелект, целуя шершавые пальцы повелителя, почувствовал досаду и раздражение. Василевс был молод, но вряд ли его юность служила оправданием непристойного поведения. Где степенная чинность его деда, где величественная непроницаемость его отца, молчаливая тихость старшего брата? Небесный град не нуждался в каком-то особенном уме или таланте своего василевса, для талантов или ума у него есть игемоны и логофет. Небесный град нуждался в божественности. Люди должны благоговеть перед своим императором, а как благоговеть перед вот таким? В штанах, в смятой, испачканной блузе плебея и жилетке, на которой из четырёх пуговиц осталось две?

– Вы тоже не спали этой ночью, Божественный, – кротко заметил Фелект.

Он не слишком-то рассчитывал на то, что василевс проговорится о своих делах, а потому и не был разочарован, когда император не проговорился. Присел на край стола, отодвинув бумаги, и опёрся о столешницу ладонью.

– Летние ночи такие тёплые, – заявил Божественный легкомысленно. – Как тут удержаться от того, чтобы не погулять? Вы ведь тоже были юны, высокочтимый? Или это предположение оскорбляет вас?

Фелект не поморщился. Что-то с голосом василевса было не так. Простыл? Охрип?

– Молодость это болезнь, которая быстро проходит, – логофет приподнял уголки губ в почтительной улыбке.

У него было сто четыре улыбки. Каждая просчитана до малейшего нюанса: улыбка снисходительно-старческая, улыбка задумчиво-отрешённая, улыбка почтительно-старческая, угрожающая улыбка, намекающая, любезная, любезно-снисходительная…

– Не у всех, – рассмеялся василевс, – боги молоды вечно.

От Божественного разило перегаром, Фелект осознал это только сейчас.

– Не все, – почтительно зашелестел он тихим хихиканьем.

– Приятно воочию зреть наше единомыслие, высокочтимый, – бодро отозвался мальчишка. – И приятно видеть, что мой верный друг всё ещё молод телом и душой.

Логофет насторожился. О чём это Божественный?

– Я про свадьбу, – нахально подмигнул тот. – Красотка-то юна и прекрасна. И хоть талант её дома – вода, дочь игемона словно огонь. Кто бы мог подумать, что вас, друг мой, интересуют такие тленные радости жизни!

– Как прошёл допрос?

Фелект не удержался, постучал пальцем по столу, медленно, тихо. Так же, как звуки посторонних людей раздражали его, так звуки, производимые им самим, помогали успокоиться и сосредоточиться.

Мальчишка же не мог ни о чём догадаться? Откуда бы?

– А он не прошёл, – рассмеялся Божественный. – Неужели ваши тихенькие не доложили вам? Гоните их в шею.

– Это хорошо, – серьёзно заметил логофет. – Игемон Диарсий проницателен и умён.

Василевс хмыкнул:

– Я тоже так думал. Раньше. Но скажи мне, друг мой высокочтимый, какой лысой гарпии ради друнгарий нашего флота – досточтимый Адрианис? Заметь, я не спрашиваю тебя, как у мудрейшего и проницательнейшего игемона Диарсия выросло вот это странное, нет. В конце концов, не всё, что производят боги, прекрасно. Я, например, мух не жалую. Но почему именно этого человека, скорбного умом, поставили моим друнгарием?

– Из уважения к его отцу, – пояснил Фелект и поднялся. – Взгляни, Божественный, на эту проволоку, по которой вьются лозы.

Он коснулся пальцами, любовно провёл по металлу. Ему нравился звук, который издавала медь. Впрочем, вряд ли это пение, заглушённое виноградными плетями, слышал ещё кто-то, кроме игемона Первого дома.

– Если опора слишком тонка, она поранит лозы. Если слаба – тяжёлые, они порвут её и упадут на землю. Великая мудрость садовника подвязать растения так, чтобы не причинить им вреда. Но что будет, если мы пожелаем украсить виноградник?