Смерть и семь невест, том первый

Глав 18. Воля богов

Работа василевса непыльная: дважды в год нужно появляться на церемониях, парить под куполом, рассеивая свет солнышком, ну и так, по мелочи. Например, когда игемоны готовы вцепиться друг другу в глотки и разорвать на ошмётки, вызвать их на свой остров и изречь что-нибудь мудрое. «Что-нибудь мудрое» составлялось заранее поколениями василевсов и записывалось в божественные книжечки. Там же помечалось, когда фраза использовалась в последний раз. Как говорится, одежды мудрости не должны быть затасканными, иначе из царицы она превращается в нищенку, бессильно клянчащую внимание у толпы.

Ца́фис дописал в пухлый, но аккуратный томик своё изречение про дерево и, весело насвистывая – дурная привычка, приобретённая им на перевозе – вприпрыжку выскочил из библиотеки, сбежал по винтовой поюще-грохочущей металлической лестнице, стянул рубаху, сбросил штаны, расшвырял цангионы и нырнул в прохладную воду бассейна. Коснулся рукой дна, проплыл прямо над ним, едва ли не касаясь грудью и с усилием сдерживая напор, тянущий вверх, а потом крепко зачерпнул воду, стрелой всплыл на поверхность, перевернулся, раскинул руки и ноги и позволил ласковым волнам подхватить тело, баюкая.

Ему нравилось жить.

Отец обожал охоту и пиры, приглашая на них блудниц, актёров и доместика – домоправителя. Старший брат предпочитал уединение с книгами, а Цафис выбирал – жизнь.

Он с детства любил поутру запрыгнуть в свой микрос и тайком отправиться на один из сорока островов. В семь Цафис научился воровать на рынке и едва не попался Ангелам. Железные пальцы уже стиснули его ухо, выкручивая, но сын василевса извернулся и ногой со всей силы ударил стражника в пах. Упав на брусчатку, нырнул под прилавок, на карачках пробежал под столами и смог скрыться с площади раньше, чем пострадавший призвал своих собратьев.

Когда ему было тринадцать, его чудом не сожрали черви острова Птиц.

В четырнадцать Цафис впервые спустился в Нижний мир и купался среди скал моря Скорби, удивительно тёплого и зелёного.

А в пятнадцать начал подрабатывать. Не только перевозчиком. Он научился мять кожу, красить ткани, узнал, где в туше барана находится вырезка, и что такое «кранец». Одним словом, окунулся в жизнь с головой.

Кроме удовлетворения обычного любопытства такие вылазки приносили ему множество ценных сведений об игемонах, их семьях, бедах, проблемах и чаяниях небесноградцев, и о том, чем, собственно, жили острова, бороздящие небесный океан. Сравнивая собственные впечатления с докладами логофета, Цафис едва ли не первым из василевсов понял, насколько Божественный зависим от своего помощника. Эта зависимость показалась ему сродни той, что существует у пальчиковой куклы от руки артиста.

И это открытие Божественному не понравилось.

Поначалу Фелект сопротивлялся отчаянно, но у противника было два серьёзных преимущества в противоборстве: воздушная магия, лишившись которой острова попросту упадут в море, и тот факт, что Цафис был последним в своём роду. Ни отравить, ни устранить строптивого василевса логофет попросту не мог. С годами оба научились как-то сосуществовать, учитывая интересы и желания друг друга.

Цафис кувыркнулся в воде, подгрёб к бортику, схватился за него и подпрыгнув и подтянувшись быстрым, сильным движением, оказался на керамической плитке пола. Подхватил приготовленные слугами полотенца и крепко растёрся. Кровь побежала по жилам горячее, мускулы слегка заныли от блаженства.

– Божественный желает ли умаститься? – спросила Вирасия, худенькая, но сильная служанка-купальщица.

– Да, – улыбнулся ей василевс, и девушка тотчас потупилась.

Она была красива, словно миниатюрная гибкая кошечка. Округлую грудь подчёркивала полоска ткани, топиком или даже скорее лифчиком скрывающая сокровенное. Полоска чуть пошире соблазнительно укрывала бёдра, не пряча горошинку пупка на животе. Вирасия не была блудницей, лишь мойщицей, но будь на девушке что-то поцеломудреннее и подлиннее, здесь, в купальне, оно бы давно намокло и мешало бы движениям.

Василевс лёг на мраморное ложе, подставив под умелые ручки девушку спину, и уткнулся лицом в локоть. Вирасия возлила на кожу господина масло и принялась бережно растирать по хребту, лопаткам, рёбрам…

Подданные не видели лица василевса, его тела. Цафис мог явиться перед ними хоть грязным, потным и нестриженым, хоть благоухающим наманикюренным и накрашенным хетайрисом – всё равно сияние порфиры, драгоценных камней и небесной магии не даст им возможности отличить одно от другого.

Но Цафис предпочитал играть всерьёз.

Он расслабил тело, закрыл глаза и задумался. Предстояло решить, что делать с Йожей. Его совесть немного тяготила мысль, что несчастная девушка, голодная и замёрзшая, ждёт спасителя в вечном сумраке острова Птиц. Но он и правда не мог притащить её на Порфирный остров, не нарушая своего инкогнито. А если она узнает, что перед ней – сам василевс, то…

Во-первых, он не мог быть уверен, что она не выдаст его тайны. Да, Йожа производила впечатление гордой и, что более важно, одинокой девушки, но уж точно не была ни великодушной, ни преданной. Ни, кстати, беззаветно влюблённой в него.

Во-вторых, а что делать, если спасённая узнает? Жениться на ней?

Цафис рассмеялся.

Неукротимая, вспыльчивая, как порох, злая, как… как дитя цербера и ёжика Йожа – супруга василевса. Ну и ладно бы: всё, что произошло на Порфирном острове, остаётся на Порфирном острове, так ведь…

– Знаешь, что в тебе самое прекрасное, Вирасия? – спросил василевс и перевернулся на спину, заглянув в смуглое лицо массажистке.

Та, не зная, что ответить, опустила ресницы. Они были густые и длинные, разве что не курчавые, в отличие от чёрных волос.

– Послушание, – мягко ответил Божественный на незаданный вопрос. – Послушание – вот главная добродетель супруги…

«… василевса» – чуть не закончил он, но вовремя замолчал. Прозвучало бы излишне двусмысленно.

Нет, Йожа – супруга василевса это смешно.