Смерть под соусом бешамель

ГЛАВА 19. ПЕЧЕНЬЕ С ПЛОХИМ ПРЕДЗНАМЕНОВАНИЕМ

Ночь после того, как я обнаружила на собственной кухне конверт, прошла в тревожной дремоте. Я спала, положив на прикроватную тумбочку кухонный нож, а Цезарь, словно чувствуя мое состояние, нес вахту у изголовья, свернувшись рыжим, пушистым калачиком. Его ровное, глубокое урчание было единственным успокаивающим элементом.

Утром, с тяжелой головой, я решила заняться тем, что умею лучше всего – готовкой. Не для блога, а для себя. Своего рода терапия. Нужно было печь эклеры. Точность, возня с заварным кремом, монотонный процесс – все это должно было успокоить нервы.

Пока духовка разогревалась, а на плите булькала заварная основа для теста, я налила себе кофе и села за ноутбук. Нужно было отвлечься от мыслей о Марке, Семене и пропавшем Геннадии. Я зашла в свой блог, пролистала комментарии. Среди обычных «вкусно выглядит» и «спасибо за рецепт» затесался новый от анонима: «Ваши эклеры выглядят как мины замедленного действия. Красиво снаружи, а внутри – взрывная начинка. Будьте осторожнее с начинками. И с друзьями.»

Я удалила комментарий, заблокировала пользователя, но дрожь в руках не унималась. Он был везде. В моем доме, в моем блоге, в моей голове.

Раздался звонок в дверь, и я вздрогнула так, что чуть не опрокинула чашку. За дверью стояла Соня с огромной сумкой в руках.

– Пусти пожить, – просто сказала она, когда я открыла дверь.

– Что случилось?

– Я больше не могу одна, – она прошла на кухню, поставила сумку. – У меня под дверью кто-то ходил. Всю ночь. И… я получила посылку. Без обратного адреса.

Она вытащила из сумки небольшую коробку. В ней, на вате, лежала одна белая, женская перчатка. Шелковая, дорогая. И карточка: «Зачем две перчатки, когда рука всего одна».

– Это что, угроза? – я выдохнула.

– Не знаю, но я в панике. Сразу поехала сюда, надеюсь, ты не против. Артем с отцом, Марк пропал, Людмила Венедиктовна тоже неизвестно где… Мы с тобой, как последние идиотки на этом тонущем корабле.

Она была права, мы остались вдвоем. Я обняла ее. Соня прижалась ко мне, и я почувствовала, как она тонкая и хрупкая под объемным свитером. Ее волосы, обычно ярко окрашенные в какой-нибудь фантастический цвет, сейчас были тускло-каштановыми, отросшими корни выдавали, что ей давно не до парикмахера.

– Оставайся, конечно, – сказала я. – Поможешь мне эклеры лепить. А потом… потом придумаем, что делать.

Мы погрузились в кухонную рутину. Соня, хоть и пребывала в ступоре, старалась помогать: просеивала муку, взбивала крем. Ее тонкие, нервные пальцы с облупившимся маникюром ловко управлялись с кондитерским мешком.

– Знаешь, – сказала она вдруг, заполняя очередной эклер ванильным кремом. – Я тут думала про Марка. Он… он симпатичный, да? В своем роде. Высокий, статный. Такие мужчины обычно нравятся женщинам. Но с ним… с ним как-то не до этого. Как будто он весь закрыт, в какой-то броне. И эти глаза… серые, холодные, все видят.

Я кивнула, выдавливая крем на противень. Она описывала именно то, что я чувствовала. Привлекательность Марка была не в яркой красоте, а в этой самой сдержанной силе, в скрытой энергии, которая чувствовалась в каждом его движении. И это же пугало.

– А Артем? – спросила я, чтобы сменить тему. – Что ты о нем думаешь?

– Артем? – Соня задумалась. – Он другой. Худой, какой-то… угловатый. Весь в отца, пожалуй. Только без этой трагической шеф-поварской ауры. Он как ученый, который заблудился не в той лаборатории. И очки ему идут, делают лицо умнее.

Я улыбнулась. Соня, даже в стрессе, оставалась Соней – подмечала все особенности мужчин.

Эклеры удались на славу – ровные, золотистые, с аппетитной трещинкой. Мы сели за стол, пили чай и ели их прямо с противня, не дожидаясь, пока остынут. На несколько минут стало почти уютно. Как будто мы просто две подруги, устроившие девичник.

Звонок в дверь снова заставил нас вздрогнуть. На этот раз я была чуть спокойнее. В глазок я увидела Артема. Он стоял, сутулясь, в той же потрепанном ветровке, что и вчера. Лицо осунулось, под глазами – фиолетовые тени.

Я впустила его. Он молча кивнул Соне, увидел эклеры и слабо улыбнулся.

– Пахнет как в раю. Если в раю пекут, а не только летают на облачках.

– Садись, – сказала я. – Есть новости?

– От Савельева звонили, – Артем опустился на стул, взял предложенный эклер, но не стал есть. – Дача оказалась пуста. Но… обнаружились свежие следы. Кто-то там недавно ночевал и уехал в спешке. Нашли окурок, гильзу от травматического пистолета. И смятый бумажный стаканчик из-под кофе. С логотипом той самой сети фастфуда, где продают сырный фондю.

– Геннадий, – прошептала Соня.

– Получается, он там был и смылся, когда понял, что за ним идут, – сказала я. – Он профессионал. Чувствует слежку.

– Или его предупредили, – мрачно добавил Артем. – Кто-то из своих.

Опять эта мысль. Предательство изнутри. Я посмотрела на эклер на своей тарелке. Красивая оболочка, сладкий крем внутри. А если внутрь положить что-то горькое? Яд? Как отличить?

– Что будем делать? – спросила Соня, ломая свой эклер пополам.

– Ждать, – сказал Артем. – Больше мы ничего не можем. Отец… он сегодня немного ожил. Говорил, что вспомнил еще одну деталь. Семен всегда настаивал, чтобы сделки проходили в одном месте. В старом пивном баре «Третья кружка» на Ленинградском шоссе. Там есть отдельная комната сзади. Он сказал, что, может, Семен все еще наведывается туда.