Смерть под соусом бешамель

ГЛАВА 21. СЛАДКАЯ ПРЯНИЧНАЯ ПИЛЮЛЯ

Меня словно вывернули наизнанку, встряхнули, и теперь все знакомые детали лежали в неправильном, пугающем порядке. Моя мама. Сервиз «Лето в деревне». Болезнь.

Мы стояли в холодной ночи, а в ушах еще звенел рев двигателя «Лексуса». Марк первым пришел в себя. Он поднял с земли портфель, собрал документы, бережно, за края, завернул в салфетку фарфоровую пастушку и взглянул на меня.

– Ты в порядке?

Голос его звучал не как обычно – ровно и сдержанно, в нем пробивалась тревога. Я не ответила, не смогла. Я смотрела на фотографию в своих руках. Молодая женщина улыбалась из прошлого, из того времени, которого я почти не помнила. Она умерла, когда мне было пять лет. Папа говорил, редкое заболевание крови, все случилось быстро и неотвратимо. Я хранила ее образ как нечто светлое и далекое, а теперь его кто-то вытащил на свет и бросил к моим ногам, запачканный намеками на какую-то ужасную тайну.

– Надо ехать, – сказал Марк, оглядываясь. – Он может вернуться. Или прислать кого-то. Геннадий сбежал?

Я машинально кивнула в сторону кустов, куда откатился Геннадий после того, как его задел бампером Семен. Там никого не было. Сбежал.

Мы пошли к моей машине. Я шла на автомате, засунув фотографию во внутренний карман куртки, будто хотела спрятать ее поближе к сердцу, согреть, вернуть в то безопасное прошлое, которому она принадлежала.

– Твой отец жив? – спросил Марк, когда мы сели в салон.

– Да. Он… он живет в дачном поселке недалеко от Москвы, а мне оставил квартиру. У него новая семья. Мы видимся редко, – я с трудом выдавила это. Отношения с отцом были ровными, но далекими. Он ушел в свою новую жизнь, я – в свою. И мама стала общей, но молчаливой темой, которую мы почти не обсуждали.

– Позвони ему. Сейчас. Спроси про сервиз. И про болезнь.

Я посмотрела на часы. Полночь. Но колебаться было нечего. Я набрала номер отца. Он ответил после долгих гудков, голос сонный, раздраженный.

– Пап, это я. Извини, что поздно. Мне… мне срочно нужно спросить про маму.

На том конце провода воцарилась тишина. Потом раздался тяжелый вздох.

– Алиса, что случилось? Ты в порядке?

– Нет. Не в порядке. Папа, скажи, мама… она расписывала фарфор? Для завода ЛФЗ? Сервиз «Лето в деревне»?

Тишина стала гулкой, тяжелой. Когда отец заговорил, его голос стал старше, каким-то больным.

– Кто тебе это сказал?

– Скажи, это правда?

– Да, – он выдохнул. – Правда. Она была художницей, очень талантливой. Ее пригласили сделать эскизы для подарочной серии. Она работала над этим несколько месяцев, а потом… потом внезапно все бросила. Сказала, что не может, что ей страшно. А потом заболела. И… – он замолчал. – Зачем тебе это? После стольких лет?

– Страшно? Чего она боялась?

– Не знаю, она не говорила. Стала замкнутой, нервной. Говорила что-то про «давление», про «не тех людей». Я думал, это творческий кризис, переутомление… А потом анализы… – его голос дрогнул. – Алиса, что происходит? Тебе что-то угрожает?

Я посмотрела на Марка. Он внимательно слушал, его профиль в свете приборной панели был резким и сосредоточенным.

– Не знаю, папа. Но, кажется, это как-то связано с тем, что происходит сейчас. Спасибо. Я… я позвоню позже.

Я бросила трубку, положила голову на руль. В глазах стояли слезы – от ярости, от беспомощности, от боли за ту молодую женщину на фото, чью жизнь кто-то сломал.

– «Не те люди», – повторил Марк. – Семен. Он и тогда уже был силен, контролировал производство, отгрузки. Твоя мама могла что-то увидеть или о чем-то догадаться. И он ее… убрал. Не физически, но он умел создавать давление, угрозы. Возможно, как-то спровоцировал болезнь. Или использовал ее как рычаг против кого-то еще.

– Против кого? – вытерла я глаза. – Она была никому не известной художницей.

– А если не против нее? – Марк посмотрел на меня. – А если через нее давили на кого-то другого? На кого-то, кто был ей дорог? На твоего отца?

Мой отец… инженер-строитель. Скромный, тихий человек. Какая у него могла быть связь с Семеном?

– Нужно просмотреть документы, – сказал Марк, положив руку на портфель. – А тебе стоит уехать подальше от Москвы. Пока он не взялся за тебя по-настоящему.

– Ну уж нет, – я резко выпрямилась. – Он тронул мою мать, мое прошлое. Я не убегу, а дойду до самого конца. Ты же не убежал.

Марк долго смотрел на меня, и в его глазах что-то изменилось. Уважение? Или сожаление?

– Тогда первым делом – к Савельеву. С этими документами, и с новой информацией. Он должен защитить твоего отца и тебя.

Ночной город проплывал за окном автомобиля, безлюдный и холодный. Я смотрела на огни и думала о матери. Ее рыжие волосы, мои волосы. Ее улыбка, которую я унаследовала. И ее страх, который теперь, спустя десятилетия, стал и моим страхом.

Савельев, несмотря на поздний час, был на месте и выглядел измотанным, но собранным. Выслушал наш сумбурный рассказ, просмотрел документы из портфеля, в котором лежали копии контрактов, расписки, списки «откатов», датированные еще восьмидесятыми. И более свежие – с упоминанием Леопольда Семеновича, адвоката Воронцова, даже пары фамилий из городской администрации. Семен был пауком в очень большой и старой паутине.