Смерть под соусом бешамель

ГЛАВА 22. СТЕЙК, ОБЖАРЕННЫЙ В ЯРОСТИ

Пряники Сони, теплые, душистые, с хрустящей корочкой и мягкой сердцевиной, стали нашим завтраком, обедом и символом хрупкого перемирия с реальностью. Сидя за столом в квартире незнакомой старушки, я, Соня и Марк вырабатывали план. Аромат корицы, имбиря и меда смешивался с запахом старой мебели и кофе, создавая обманчивое ощущение безопасности.

– Итак, – произнесла я, размазывая сливочное масло по еще горячему прянику. – Начинаем с моей мамы. Нужно найти ее работы, включая эскизы к сервизу. Возможно, они остались у отца на даче, на чердаке. Он никогда ничего не выбрасывает.

– Дача – это риск, – покачал головой Марк. – Если Семен следит за тобой, он может предположить, что ты туда поедешь.

– Тогда поеду я, – сказала Соня, оживляясь. – Алиса, предупреди отца о моем визите.

План был рискованным, но имел право на жизнь. Пока Соня будет копаться на даче, мы с Марком попробуем разузнать, что связывало мою маму с Семеном. И в этом нам мог помочь единственный человек, который вращался в тех же кругах и остался жив: Виктор Круглов.

Мы позвонили Артему, который сообщил, что отец чувствует себя немного лучше и готов поговорить с нами, но все еще очень подавлен.

Пока Соня, переодевшись в скромное платье и собрав волосы в строгий пучок, ехала на электричке в сторону отцовской дачи, мы с Марком отправились к Кругловым.

В дороге мы оба молчали. Я смотрела на проносящиеся за окном серые пейзажи и думала о матери. Какие страхи заставили ее бросить любимую работу? Что она увидела или узнала?

Виктор Константинович встретил нас в той же гостиной. Он казался еще более хрупким, напоминая высохший лист из гербария, однако в его осанке по-прежнему чувствовалась былая сила.

– Артем сказал, что у тебя рыжие волосы, – сказал он, как только я поздоровалась. – Как у той девушки, художницы.

У меня перехватило дыхание.

– Вы… вы знали мою маму?

– Конечно, мы же работали на одном заводе. Она приходила в цех, смотрела на образцы глазури, делала зарисовки. Талантливая была, с огоньком. А потом… внезапно потухла, перестала приходить. Говорили, что она заболела. – Он замолчал, слепые глаза были устремлены в пространство. – А потом я узнал, что Семен интересовался ею. Спрашивал у директора завода, нельзя ли «ускорить» процесс с сервизом. Директор тогда отказался, сказал, что искусство не терпит спешки. Но Семен… он не любил, когда ему отказывали.

– И что он мог сделать? – спросил Марк, его голос был тихим, но твердым.

– Он мог создать… неудобства. Муж ее был инженером, вроде? На стройке какого-то важного объекта? – Круглов повернул «взгляд» ко мне.

Я кивнула, забыв, что он не видит.

– Да, папа тогда работал на строительстве одного из НИИ.

– Ну вот. Семен мог надавить через начальство, пригрозить разрушить карьеру или… жизнь. Он мастер был на такие намеки. «Случайность» на стройке, брак в работе… – старик махнул рукой. – Он ломал людей не кулаками, а страхом и чувством вины. Возможно, твоя мама бросила работу, чтобы защитить мужа. Или себя. А болезнь… болезнь могла быть вызвана стрессом. Или… – он не договорил, но мы поняли. Или это была не болезнь.

В комнате стало холодно, несмотря на работающий обогреватель. Моя мама могла стать жертвой шантажа, а ее творчество, ее мечты – разменной монетой в грязных играх Семена.

– А сервиз? – спросила я, с трудом выдавливая слова. – Эскизы мамы… они были реализованы?

– Частично. Основную серию запустили по другим рисункам. Но ее подарочные фигурки… пастух, пастушка, повар… они были особенными. Она вложила в них душу. Говорят, они были настолько живыми, что казалось, вот-вот заговорят. До меня дошли слухи, что Семен получил почти весь тираж. В качестве… компенсации, что ли. Или трофея.

Трофея. Он собирал в свою извращенную коллекцию не вещи, а чужие жизни, чужие таланты, чужие страдания.

– Мы должны найти эти эскизы, – сказал Марк. – Они могут быть ключом. Если в них было что-то такое, что испугало Семена тогда… это может быть важно и сейчас.

Мы поблагодарили старика и вышли. На улице Марк сразу закурил, его лицо было мрачным.

– Он играл с людьми, как с куклами, включая твою маму. А теперь он играет с тобой.

– Значит, нужно перестать быть куклой, – отрезала я. – Самой превратиться в кукловода.

Мой телефон завибрировал – Соня.

– Лиска, я на даче. Твой папа… он такой милый! Показывал мне старые фотоальбомы. И… я кое-что нашла! Не на чердаке, а в старом сундуке в кладовке. Папку с рисунками, подписанную «Эскизы. Лето 1979». Это же то, что мы ищем?

Сердце екнуло.

– Да, скорее всего. Что там?

– Рисунки фигурок… и… странные пометки на полях. Какие-то цифры, буквы. Похоже на… координаты или какой-то код. И еще там была фарфоровая фигурка, не похожая на остальные. Я сфотографирую и вышлю.

Через минуту на телефон стали поступать фотографии. Четкие, детальные карандашные наброски тех самых фарфоровых фигурок. И на полях, мелким, нервным почерком: «Л2-С4», «Цех 3, печь 5», «Акт № 078-К». И одна фраза, написанная уже другим, более размашистым почерком, возможно, отцовским: «Не показывать никому. Опасно». На одной из фотографий была изображена маленькая фарфоровая палитра с крошечными пятнами застывшей «краски».