Смерть под соусом бешамель

ГЛАВА 25. ПАСТИЛА ИЗ ЯБЛОЧНОЙ САЛФЕТКИ

Салфетка с цифрой «пять» лежала на кухонном столе, и мы молча смотрели на нее. Марк первым нарушил тишину.

– Семен подслушивал за вами в кофейне, – констатировал он без эмоций. – Следил за Артемом.

Соня обхватила себя руками, будто ей внезапно стало холодно.

– Мне страшно. Он как призрак, везде.

– Не призрак, – возразил Марк. – Человек со своими слабостями, одна из которых – любовь к театральности. Он любит послания, символы, намеки – это его ахиллесова пята. Семену мало просто убить, ему нужно устроить спектакль.

– Значит, у нас еще есть время, – сказала я. – Пока он наслаждается представлением.

Марк через свои каналы быстро вычислил адрес Голубева, который, как и Круглов, проживал в Звенигороде. Мы решили навестить бывшего мастера завода без предупреждения, ведь телефонный звонок мог спугнуть его или дать время связаться с Семеном.

Дорога заняла час. Дом Голубева оказался небольшим, ухоженным, с аккуратным палисадником, в котором даже под снежным покровом угадывались ровные контуры клумб. Нам открыла жена, пожилая и приветливая женщина.

– Петр Ильич? Он в сарайчике, возится со своими рыболовными снастями. Проходите, я позову.

Мы прошли в гостиную, наполненную уютным хаосом: книги, вышивки, фотографии в рамках. На одной из стен висели почетные грамоты и старая фотография цеха с людьми, позирующими возле какого-то огромного станка. Молодой, плотный мужчина в центре, должно быть, и был Голубев.

Через несколько минут в комнату вошел сам хозяин дома. Невысокий, крепкий, с умными, внимательными глазами, смотревшими на нас из-под густых седых бровей. Его руки казались сильными, с иссеченными мелкими шрамами, руки мастера.

– Здравствуйте. Чем могу помочь? – голос был негромким, но твердым.

Мы представились. Я начала издалека, сказав, что изучаю историю советского фарфора, в особенности интересуюсь сервизом «Лето в деревне» и работами художницы Веры Брусникиной.

Лицо Голубева стало настороженным.

– Та художница, совсем молоденькая, рыженькая, помню-помню. Талантливая была, но… несчастная. Что именно вы хотите знать?

– Мы нашли ее эскизы, – сказала я. – С пометками: «Цех 3, печь 5. 12.08.79». Думаем, она там что-то увидела, и нам важно понять, что.

Петр Ильич медленно опустился в кресло, и жена с тревогой посмотрела на него.

– Петечка…

– Ничего, Маша, – он махнул рукой, потом посмотрел на нас. – Вы приехали из-за той истории с убийством ресторатора? Я в новостях слышал.

Мы переглянулись. Притворяться дальше не имело смысла.

– Да, – честно признался Марк. – Эти истории связаны. Вероятно, человек, который стоит за убийством, причастен и к тому, что случилось в цеху в семьдесят девятом. И к тому, что художница бросила работу над сервизом.

Голубев долго молчал, глядя в окно.

– 12 августа я работал в ночную смену, когда возникла… внештатная ситуация. Печь номер пять была экспериментальной, для особых заказов. В ту ночь поступил заказ на обжиг небольшой партии… не фарфора.

Мы затаили дыхание.

– А чего же? – тихо спросила я.

– Я точно не знал, контейнеры были запаяны. Говорили, это особый керамический состав для «секретных разработок». Но… – он понизил голос. – В середине ночи произошел сбой в системе вентиляции, всего на несколько минут. А когда все починили, один из контейнеров оказался поврежден, треснул. И из него… выпало совсем не керамическое сырье.

– Что там было? – не выдержала Соня.

– Какой-то ржавый металлический лом и несколько мелких деталей, похожих на части какого-то станка. Ничего секретного, просто хлам. Я хотел рассмотреть получше, но ко мне подошел представитель заказчика. Тот самый, который привез контейнеры, высокий, в перчатках. Он сказал, что это «техническая ошибка», привезли не тот контейнер и попросил никому об этом не говорить. Сунул мне в карман пачку денег и добавил: «Для вашей же безопасности, Петр Ильич, и для безопасности вашей дочки. Она, кажется, сегодня ходила с бабушкой в зоопарк? Очень милая девочка».

У меня похолодело внутри. Запугивание, классический прием Семена.

– И вы промолчали, – заключил Марк, в голосе которого не было укоризны, лишь констатация факта.

– Промолчал, – кивнул старик, виновато потупившись. – Дочке было всего десять лет, я испугался. А наутро пришло известие – погиб рабочий Сидоров, который любил выпить и почесать языком, и который именно в тот вечер работал у печи номер пять. Говорили, напился и упал в бункер с сырьем. Тогда я догадался, что они попросту избавились от свидетеля. А тот хлам в контейнере… думаю, среди него прятали что-то ценное. Похоже, Сидоров что-то узнал или стал неудобен, вот его и убрали.

– А художница? – спросила я. – Она могла это видеть?

– Она часто заходила в цех, делала зарисовки, но всегда в рабочее время. В тот вечер ее там не было, но она могла услышать какой-то разговор или заметить подготовку к ночной «операции». Она была наблюдательная и честная. Если бы она заподозрила неладное… – он развел руками. – Ее могли предупредить, как предупредили меня.