Смерть под соусом бешамель

ЭПИЛОГ

Если бы полгода назад мне, Алисе Брусникиной, сказали, что к лету в моей жизни воцарится идеальный порядок, я бы, пожалуй, рассмеялась прямо в лицо пророку. И попросила бы его не сглазить. Потому что порядок, как и безе, – штука временная. Но вот прошло шесть месяцев, и я, задумчиво помешивая карамель на плите, ловила себя на мысли, что жизнь снова стала похожа на идеальный чизкейк. Только теперь я знала его точный рецепт: щепотка тревожных воспоминаний, полстакана крепкой дружбы, ложка тихой грусти и целая пачка благодарности за то, что все живы-здоровы.

Кафе жило полной жизнью, а Цезарь неожиданно стал звездой. В блоге я как-то назвала его главным следователем по делу о пропавших плюшках, и шутка прижилась. Теперь гости спрашивали: «А где тут ваш рыжий оперативник?» и с удовольствием фотографировали его невозмутимую морду. История про «убийство под соусом бешамель» стала городской легендой, обрастая невероятными подробностями. Ко мне иногда приходили любопытные журналисты, но я отмахивалась: «Все было не так. И соус был другой». Постепенно интерес угас, и слава богу.

Соня Радужная, мой ангел-хранитель в юбке-пачке, пережила настоящий бизнес-шторм. Тот самый банкир Петухов, чью свадьбу она готовила в роковой вечер убийства Леопольда Семеновича, пришел в бешенство из-за сорванного торжества. Соне влетело по полной: ей грозила крупная неустойка, судебное разбирательство и банкротство. Однако через неделю Петухов позвонил и внезапно сообщил, что никаких претензий не имеет, и, более того, благодарен за то, что все так получилось. Пока шокированная Соня пыталась понять, что произошло, на ее счет поступила сумма, вдвое превышающая стоимость заказа. Спустя некоторое время несколько телеграм-каналов опубликовали новость о том, что Петухов застал беременную невесту в постели с собственным водителем, который и оказался отцом будущего малыша.

Соня вновь погрузилась в мир тюлей, канапе, первых танцев молодоженов, но теперь ее энергия была лишена истеричных ноток, лишь уверенный, деловой напор. И значительную часть этой энергии сейчас поглощал Артем Круглов, человек, пришедший в нашу жизнь с болью и подозрением, а ставший другом... или чем-то большим. Он часто заходит в кафе поболтать, выпить кофе. Его руки, такие же длинные и умелые, как у отца, с поразительной нежностью меняют лампочки и точат ножи. А еще эти руки все чаще задерживаются на плече Сони, когда она, захлебываясь, рассказывает очередную нелепую историю про клиентов. Он слушает, и в уголках его глаз, за стеклами очков, появляются теплые лучики. Соня, кажется, не замечает этого или делает вид, что не замечает. Но я-то вижу, как она незаметно поправляет волосы, когда он входит. История для них только начинается, и в ней, я надеюсь, не будет места горькому миндалю и белым перчаткам.

А еще Артем завел блог под названием «Вкус памяти», где Виктор Константинович готовит давно забытые блюда из советской эпохи. Подписчиков пока немного, но комментарии сплошь восторженные. Однажды к Кругловым даже приехала съемочная группа с маленького кулинарного канала. После эфира старик целую неделю ходил довольный, как слон, и называл Артема «мой продюсер».

Подполковник Игнат Савельев стал нашим самым суровым и самым верным завсегдатаем. Каждую пятницу, ближе к вечеру, он заходит «проверить обстановку» и заказывает кусок пирога с чаем. Он по-прежнему ворчит, что мы – источник головной боли для всего района, но в его ворчании слышатсяотеческие нотки. Он даже как-то посоветовал мне закупать яблоки другого сорта для шарлотки – «они кислее, держат форму».

А Марк Иволгин… Марк уехал еще в конце февраля, сказав, что нужно завершить одно давнее дело, которое тянется за ним из прошлой жизни. «Там, где нужно развязать один старый узел, чтобы можно было завязать новые», – объяснил он. Я не стала выпытывать подробности, но сердце болезненно сжалось. Мы простились у порога кафе, он обещал оставаться на связи. Однако ответом на все мои сообщения была тишина.

Лиза Грушевская получила наследство деда и сразу же провела встречу со всеми арендаторами. Она не угрожала повышением платы, как это делал Леопольд Семенович, а заявила: «Я хочу, чтобы этот дом жил, чтобы здесь всем было хорошо. Я не стану поднимать арендную плату, работайте спокойно и ни о чем не беспокойтесь». Главным ее проектом стало создание «Мемориального фонда Леопольда Грушевского». Не пафосного музея, а именно фонда, который будет поддерживать молодых реставраторов и историков быта. И первым шагом стало открытие мемориального кабинета в помещении бывшей антикварной лавки на первом этаже, в котором почетное место занимал сервиз «Лето в деревне» наряду с личными вещами, книгами и, что самое важное, честным рассказом о сложной, противоречивой фигуре ее деда. Лиза пригласила меня стать кулинарным консультантом и воссоздать несколько блюд из старого меню ресторана «У Леопольда» для предстоящих тематических вечеров. Соню же она попросила отвечать за атмосферу. «Сделайте так, чтобы сюда хотелось прийти», – сказала она, и в ее глазах я увидела глубокое, взрослое желание примирить память с правдой.

Людмила Венедиктовна же стала неофициальным гидом-экскурсоводом по нашему дому. Она водила небольшие группы любителей старины, рассказывая легенды о здании и, разумеется, умалчивая о самых кровавых подробностях. Зато про «ту самую рыжую художницу» и «гениального, но несчастного шефа» она рассказывала с таким пафосом, что у слушателей наворачивались слезы. Свой гонорар от экскурсий она тратила на деликатесы для Амура, который окончательно возомнил себя императором и требовал, чтобы его носили на бархатной подушечке. Его носили, куда деваться.

А как-то раз ко мне в кафе зашла Татьяна Загорулько, ведущая под руку своего старенького отца. Тот расплакался, увидев меня, и долго не мог успокоиться. Его полностью оправдали, но вернуть два потерянных десятилетия уже невозможно, и с этим сложно смириться. На прощание Загорулько протянул мне небольшой сверток и проговорил: «Алиса, я никогда не смогу отблагодарить вас за то, что очистили мое имя и предоставили возможность закончить жизнь в кругу семьи, а не на тюремных нарах. Все, что я могу, – отдать вещь, которую когда-то мне подарила ваша мама». Вечером, когда последний посетитель покинул кафе, я развернула сверток и обнаружила внутри… фарфоровую фигурку доярки. Я долго колебалась, и в итоге отдала ее Лизе, чтобы коллекция была завершена, и творение моей мамы видели люди.