Смерть приносит каллы

ГЛАВА 1

ХЛОЯ.

«Смерть — единственный любовник, который никогда не предаст.

Он всегда приходит вовремя.»

Я проснулась в темноте, с трудом вырвавшись из плена беспокойного сна.

Сквозь щели в дешёвых жалюзи в комнату проникал тусклый, нездоровый свет занимающейся лос-анджелесской зари — блёклый, серо-желтоватый, как лицо умирающего. Пробуждение в моём лофте всегда немного напоминало пробуждение в камере, с той лишь разницей, что в камере не бывает так жарко, и там тебе хотя бы подают завтрак, даже если завтрак этот — размоченный в воде хлеб.

Я дрожала, и это раздражало больше, чем сам сон. Шесть лет в полиции, четыре трупа на совести, а я всё ещё дрожала после каждого убийства. Всё ещё видела сны. Наверное, это означало, что я жива. Или что недостаточно сломана. Хотя, если честно, грань между этими двумя состояниями давно стёрлась.

Примерно шесть часов назад я убила Карлоса Риверу, двадцатидвухлетнего метамфетаминщика с кривыми зубами и глазами цвета засохшей крови, который за сорок минут до моего приезда перерезал горло собственной маленькой дочери. Обычным кухонным ножом с пластиковой ручкой цвета детского мандарина — таким в нормальной семье мать режет на завтрак помидоры, а в семье Карлоса Риверы отец перерезал горло дочери по имени Мэнди. Три года. Розовые пижамные штаны с единорогами. Волосы, собранные в два неровных хвостика розовыми резинками с разноцветными блёстками. Босые маленькие ножки посреди лужи, которая была слишком тёмной и слишком большой для такого маленького тела.

— Как много крови, — думала я, вытирая обеими ладонями холодный пот с лица. — Такая малютка, и столько крови…

Мне нужно было избавиться от наваждения. Согласно правилам управления, любой полицейский, применивший оружие с летальным исходом, обязан пройти проверку эмоционального состояния и психического равновесия, прежде чем получит разрешение продолжить службу. Стандартная процедура. Тесты, вопросы, тот самый пристальный взгляд штатного психолога, который ищет в твоих глазах микротрещины — намёк на сомнение, тень угрызений совести, блеск подступающего безумия.

Я не сомневалась, что пройду. Как проходила и прежде — три раза до этого. Четвёртый будет не хуже. Я умею прятать трещины. Научилась давно, задолго до полиции. Задолго до того, как первый раз взяла в руки оружие.

Есть вещи, о которых я не рассказываю. Никому. Ни Рику, ни Зоуи, ни тем более штатному психологу. Комната, маленькая и тёмная, с запахом одеколона «Old Spice» и скрипом чужих шагов, которая живёт внутри меня, как опухоль, которую нельзя удалить, потому что она вросла в кости. Имя — Дэрил Суонн, мамин второй муж, — которое я не произношу вслух, потому что от звука этих двух слов у меня сводит челюсть и перестают слушаться руки. Два года — с четырнадцати до шестнадцати, семьсот тридцать ночей, — о которых я молчу так громко, что иногда удивляюсь, как другие не слышат.

Когда-нибудь я расскажу. Может быть. Или нет. А пока… Я умею прятать трещины. Это моя суперспособность. Единственная, которая действительно работает.

Но ребёнок. Мэнди… Вот кто не давал мне покоя. Мэнди, которую я не успела спасти. И чьи крики во сне переплетались с моими собственными.

Я встала и зажгла свет, тусклую лампочку без абажура, которая болталась на проводе под потолком, как повешенный, и поплелась в ванную. В зеркале над раковиной на меня уставилось лицо, которое я знала наизусть и давно разлюбила: припухшие от недосыпа тёмно-синие глаза, бледная, фарфоровая кожа того редкого сорта белизны, которую фотографы называют «аристократической», а я ещё с подросткового возраста называла про себя «трупной». Рыжие кудри, медно-тёмные в этом скудном свете. Высокие скулы, прямой нос, полные губы и подбородок с ямочкой… Лицо, красивое до неприличия, как все мне всегда говорили. И мама, и отчим, и фотографы, и первый в моей жизни агент из «Ford Models», к которому мать притащила меня на кастинг в четырнадцать.

Красота в моей семье была валютой — твёрдой, свободно конвертируемой, с хорошим курсом. Натали Текила, моя мать, успешно конвертировала её в обложку Vogue и двух мужей подряд: моего отца, которого я не помню, потому что он ушёл ещё до того, как я научилась держать голову… И Дэрила Суонна, которого я, увы, помню слишком хорошо.

Я открыла воду на полную мощность и встала под душ, подставив лицо больно бьющим струям. Почти кипяток, обжигающий так, что к коже прилила кровь, и она покраснела пятнами. Я стояла, не обращая внимания на жар, рассеянно намыливая гель с запахом искусственной лаванды, и покадрово прокручивала в памяти события вечера, пока вода уносила их в канализацию, смешивая с мылом и хлоркой в один общий поток лос-анджелесской грязи…

Вызов поступил вчера в двадцать один сорок: Эхо-Парк, двухкомнатная квартира на втором этаже ветхого многоквартирного муравейника с облезлой штукатуркой. Соседи жаловались на непрекращающиеся крики ребёнка. Я приехала через семь минут. Дверь в квартиру оказалась не заперта. Я прошла через грязный темный коридор на кухню и возле холодильника с магнитами в форме мультяшных зверей, увидела Мэнди.

И прямо над ней, с ножом в трясущейся руке, стоял Карлос Ривера и ... Улыбался. Он увидел меня, и что-то мелькнуло в его расширенных зрачках… Не страх, для этого он был слишком обкурен… Это было скорее похоже на раздражение, как если бы я помешала ему в середине какого-то важного дела. Потом он пошёл прямо на меня, выставив нож вперёд, и я выстрелила. Два раза. Он упал на кухонный стол, нож выпал из разжавшихся пальцев и звякнул об пол. Кровь Риверы смешивалась с кровью Мэнди, и отец с дочерью навсегда застыли в одной луже на жёлтом линолеуме с рисунком в виде ромашек…

На проверку следовало явиться к девяти утра. В моём распоряжении оставалось три часа, чтобы полностью избавиться от сна и прийти в себя. Проверка выявляла даже малейшие несоответствия, и, если обнаруживалось хоть ничтожное отклонение от нормы, тебя отправляли на повторное обследование. А это означало временное отстранение и кабинет полицейского психолога дважды в неделю.