Смерть пришельцам! Южный фронт

Глава 3

Глава третья

В Старый Режим ехали через брошенную Каменку. Казаки вели с собой табун уничтоженной общины: не пропадать же животным в степи?

На двух полотнищах, натянутых между парами лошадей, разместились потери: на одном – павший от бандитской пули боец, на втором – раненный, сломавший ключицу и пару ребер при падении с лошади.   

Степка сидел верхом на Валете, под задом было седло, снятое с каурого жеребца Седого Цыгана. Голова разбойника, отделенная шашкой почти хирургически чисто, висела возле правой луки. По косматому лицу злодея ползали мухи. Стоял жаркий полдень, и отрубленная голова наверняка воняла, но Степка чувствовал лишь запах нагретой солнцем резины, потому как унюхать в противогазе что-то другое было нельзя.

В голову и ссутуленную спину припекало. Жутко хотелось пить, ожог на челюсти пульсировал. Это была изнуряющая, цепляющая за каждый нерв острым коготком, боль. Степан не просил о снисхождении, может, так его проверяли. Может, это был особый казарменный юмор. Вон, как поглядывает на него то один боец, то другой, а Лучко вообще откровенно зубы скалит. Может, казаки ожидали, что он заноет. Более того – были уверены, что он начнет хныкать. Но ему уже давно все стало безразлично. Он очень устал. Мир за очками противогаза подернулся туманом, и это происходило не из-за запотевших стекол.

Вокруг были знакомые с младенчества места.

Сначала грунтовая дорога тянулись между колхозными полями, заросшими двухметровыми сухими сорняками, потом дебри амброзии расступились, прижались к земле, и стали видны попавшие под обстрел дома околицы и расплавленная трансформаторная будка. Оборванные провода свисали со столбов до земли, их густо оплели цепкие плющи и хмель. Попавшие под воздействие энергоизлучения деревья зачахли. Под покосившимся забором валялась пара гнилых ведер – это все, что осталось от Маруськи Милиционерши, которая как раз отправилась по воду, когда в небе над селом появился летательный аппарат нелюдей. 

У сел, отмеченных посещением пришлых, особая тягостная аура. Только ощущалась она вблизи покинутых жилищ и заброшенных огородов. Над Каменкой теперь даже солнце, вроде, светило тусклее. За окнами домов клубился сумрак. Всегда казалось, что кто-то украдкой выглядывает из проемов.

А отойдешь на полкилометра – и будто камень с души упадет, тревога и страх забывались, точно давние кошмарные сны. Возвращалась уверенность, что ничего пугающего и опасного в брошенном месте нет и быть не может. И снова шли туда мальчишки за керосином и соляркой, за спичками и консервами, за книгами и забытыми во время бегства личными вещами, выполняя поручения взрослых или по собственной воле.

…Они проехали по Сельской улице, возле клуба, окруженного молодыми елями, свернули к стадиону. Пересекли наискось футбольное поле; это было место, где прошла половина Степкиного детства. Поднялись на горку, с которой зимой детвора каталась на санках, а летом – на велосипедах. Дальше копыта лошадей застучали по худому асфальту Сенокосной улицы. Там была трещина на трещине, и из каждой торчали сухие и ломкие стебли порея. 

Мимо автобусной остановки с доской объявлений и длинной скамейкой под навесом, возле которой частенько собиралась шпана, чтобы пострелять папиросы и мелочь у идущих в магазин односельчан. Мимо колодца, окруженного лужами с зеленой стоячей водой. Мимо разграбленного магазина «Райпотребсоюза» по асфальту, усеянному битым стеклом и поломанными пластмассовыми ящиками.

Степка покачнулся в седле. Отряд проезжал мимо его старого дома. Двускатная шиферная крыша потемнела и потрескалась, просела пристроенная веранда, двор густо зарос спорышом. Плоские крыши сарая и летней кухни обжили порей и лебеда. На скамеечке возле крыльца сидел умерший от костянки солдат и пристально глядел на проезжающих мимо дома вооруженных людей. На пергаментном, высушенном, как у мумии, лице живыми остались лишь ярко-желтые глаза. Рука, похожая на корявую ветку, поглаживала ствольную коробку прислоненного к стене автомата.  

Степан бросил взгляд на своих спутников. Казаки не замечали похожего на скелет соглядатая. Они ехали, будто нарочно не глядя в его сторону. Все молчали, казалось, будто бойцы Старого Режима спят с открытыми глазами. Их движения были плавными и почти незаметными, никто не поправлял оружие, не поигрывал нагайкой, не оборачивался.

Взгляд мертвеца обжигал холодом. Красноречивее слов он говорил, что всаднику что-то нужно. Не просто так изъеденный костянкой труп покинул степь, где ковром ему служил густой ковыль, и пришел в брошенное село. Не просто так он не может найти покой.  

- Четыре-семь-три-один, четыре-четыре-четыре-пять, - прошептал Степка, и голос, искаженный маской противогаза, зазвучал, словно хриплое воронье карканье.

Красноармеец распахнул безгубый рот. В тишине над крышами, над неподвижными кронами, над пустырями, заваленными ржавьем, разнесся его пронзительный птичий крик.  

…Улица оборвалась, некогда жилые дома отступили в тень. По обе стороны дороги теперь тянулись жиденькие молодые лесополосы. Пожилой казак решил срезать путь, поэтому отряд сначала свернул на грунтовку, а потом – в чисто поле. Они проехали через межу, на которой ничего не хотело расти, кроме чахлых кустиков полыни, позволили коням напиться в заросшем тиной ставке. Прошли по краю запущенного угодья, снова пересекли лесополосу и оказались на пустынном шоссе, ведущем из Ростова к молодому и бурно развивавшемуся накануне вторжения городку Волгодонску.

Этот путь тоже был хорошо знаком Степану. После того, как он закончил каменскую начальную школу, в пятый класс приходилось ездить на автобусе в соседнее село Трудовое. Когда автобус по каким-то причинам не приходил, мамка заставляла добираться в школу пешком – через поля. И никого не волновало, светило ли в этот день солнышко, или лил дождь, или трещали морозы.