Смерть желает отдохнуть!

ГЛАВА lll

ПРОШЛО СЕМНАДЦАТЬ ЛЕТ

°°°Адриан°°°

Я всегда восхищался ею, с самого первого дня. Но чем больше проходит времени, тем больше моё обожание, граничащее с одержимостью. Трудно держать себя в руках, особенно, когда ещё при процессе создания что-то пошло не так, и, в отличие от своих собратьев-клонов, я более эмоционален. Иногда кажется, что лучше бы мне родиться человеком. Но нет, не хочу я этого, ведь тогда потерял бы право и возможность находится рядом с госпожой. А это мучительней всего на свете — разлучиться с ней.

Я всегда восхищался хозяйкой, её мудростью, умом, характером; всем, что есть в ней. Но за минувшие года она так и не научилась разбираться ни в людях, ни в нас. Что ж поделать, такова её природа, иначе бы она уже давно догадалась о чувствах, что сжигают меня изнутри. Но не смею даже намекнуть об этом. Такой недостойный глупец может лишь находится рядом и окружать её верностью и покорностью, не более. Но, если вдруг госпоже нужны будут и другие услуги… словом, в постели… то, конечно, я с радостью исполню и это. Но она, как ни странно, ещё ни разу не приказала такое.

Постельные утехи её не интересуют. 

Да я и не знаю, как бы поступил, прикажи она кому-то из нас стать её любовником. Если бы оказался счастливчиком, что невозможно, то радовался, кричал о своей удаче и счастье. Заставил бы её тело плавиться от наслаждений каждую ночь. Сделал бы всё, лишь бы она держала дольше подле себя.

Но если бы эта участь пала на Евангелиана, то…  Невыносимо думать даже о том, что она может быть с кем-то другим, помимо меня, но, надо признать, она скорее выберет его, чем меня.

Как бы то ни было, всё же мы одинаковы, и не только внешне. Пусть госпожа не замечает этого, но зато я всё вижу. Вижу, как загораются огнём глаза брата, стоит только ему взглянуть на госпожу. Он вечно холоден, что со мной, что с другими, никогда не добьешься и полуслова от этой глыбы льда, но, вот незадача, стоит ему только приблизится к хозяйке, как он моментально меняется, хоть и пытается это скрыть. В нём словно разгорается пламя жизни.

Между нами уже как лет десять взаимная неприязнь. Он ревнует меня к хозяйке потому, что самые важные дела она доверяет исключительно мне, предпочитает именно моё служение. А я ревную его к ней только потому, что он, в отличие от меня, может свободно прикасаться к ней каждый день. 
 

Ну почему, ну почему же, чёрт возьми, она предпочитает его?! У нас же одинаковые тела, одинаковые лица, но хозяйка всё рано нет-нет да прикоснётся к брату, пропустит сквозь пальцы его почти белые пряди. Даже запретила мне отращивать волосы ниже плеч, тогда как ему приказала вообще не стричься.

Ну что же, на то она и хозяйка, чтобы делать всё, что ей угодно. Только поэтому я терплю брата, как и он терпит меня.

Она странная, уж слишком не вписывается в этот мир. Смеётся, когда люди плачут, называет их ни на что не способными слабаками, но одновременно с этим помогает каждому нуждающемуся. Говорит, что людям естественно умирать как мухам от болезней, нищеты и несправедливости, иначе места совсем не останется. Но одновременно с этим отдаёт чуть ли не треть дохода на благотворительность, даже не глядя на цифры, а доход у неё не мал. Посещая различные мероприятия, вместо того, чтобы искать связи и выгоды в новых знакомых, она предпочитает невылазно сидеть за столом, поедая  всё в радиусе двух метров.

Я часто вспоминаю тот день, когда она пробралась на похороны одного некогда влиятельного и богатого человека. И вот, когда пришло время проститься с умершим, покреститься над гробом и поцеловать крестик, она вдруг рассмеялась во весь голос. Прямо над умершим, мирно лежащим в гробу, сложив руки крест на крест. Я так и не понял, что же именно её рассмешило, но проблем после этого было много.

А ещё иногда в голове всплывает тот день, когда я в первый и единственный раз увидел её распластанной на земле, со сломанным позвоночником, вывернутым конечностями, но при этом довольной. В машине она приказала ничего не спрашивать, поэтому из года в год я молчал, не задавая вопросов. Я спрашивал себя: что могло заставить её так поступить и кем был тот мальчик на крыше, чей крик я услышал? Но никак не мог найти ответы.

Так я лежал в кровати ранним утром и думал о своём, пока не услышал крик госпожи.

— Адриа-а-ан!!! — от крика заложило уши. Вскочил с кровати в одних трусах и со всей скоростью, на которую только способен, побежал в спальню госпожи, а следом за мной и Евангелиан, такой же полуобнажённый и такой же растрёпанный.

В комнату ворвались одновременно. Тут же цепким взглядом окинули всё пространство, выискивая опасность, но ничего не обнаружили. Вместо опасности увидели растрёпанную, испачканную в чём-то коричневом и липком, с ошалелым видом госпожу, она к тому же ещё и отталкивала наглого Люцифера, который активно тёрся о её руки и бока.

— Что случилось, госпожа Морра? — спросил я.

— Представьте, Люцифер ночью притащил банку шоколадного масла и вымазал меня им. А теперь ещё этот кот-извращенец просит раздеться, чтобы ему, видите ли, лучше было вылизывать меня. Совсем от рук отбился!

— Понял вас, госпожа, это моя ошибка, впредь не буду оставлять такие вещи в доступных для кота местах. — Со злобой взглянул на Люцифера, он же показал мне шершавый язык. — Я готов принять наказание.

— Ни к чему, в этом только моя вина.

— Хофпожя, предлагаю отослать слуг и остаться наедине. — Он всегда называет её «хофпожя», хоть и может произносить нормально, но ему доставляет особое удовольствие коверкать слова. Да к тому же нас он считает и называет исключительно слугами или ещё как обиднее, но сама хозяйка ни разу, ни разу не окликнула нас так, даже когда мы совершали ошибки и вправе были вызвать её гнев. Даже тогда она относилась к нам с уважением.

Этот нахальный гад уже лет как десять научился говорить, ходить за задних лапах и при необходимости трансформировать кошачьи лапки в подобие человеческих. Он даже научился читать, писать на бумаге и печатать на ноутбуке. Пользоваться замками, электроприборами, надевать одежду и многое другое. Словом, совсем обнаглел, и больше всего от этого страдает госпожа, которой приходиться терпеть его всевозможные выходки, а иногда и домогательства.