Смерть желает отдохнуть!

ГЛАВА V

СПАСЕНИЕ
°°°Морра°°°
 

— Госпожа, к вам гость, — сообщил Адриан, слегка поклонившись, словно извиняясь за беспокойство.

Я недоуменно уставилась на него.

— Гость? В такую-то рань? Я никого не жду, — махнула ему рукой, пускай, мол, исчезнет с глаз долой и более не беспокоит. Мне нужно было о многом подумать. Ведь только вчера я погубила человека, и, похоже, меня мучает совесть, если она вообще есть. Необходимо было побыть одной.

— Это Михаил Воскресенский. Смею заметить, настроен он весьма решительно и, полагаю, никуда не уйдёт. Но если вы пожелаете, мы натравим на него Люцифера.

Я слегка улыбнулась, представив это зрелище.

— Не стоит, пусть войдёт. Это даже к лучшему, что он пришёл.

Долго ждать не пришлось, Воскресенский практически влетел в комнату, резко захлопнув дверь прямо перед носом Адриана.

И без того бледное лицо стало ещё белее, под покрасневшими глазами залегли темные круги, волосы всклокочены и такой потерянный взгляд ребёнка. М-да, вид, надо сказать, у него потрёпанный. Явно не спал ночь. И одежда на нём вчерашняя, и те самые лакированные туфли, всё такие же блестящие, но уже покрытые тонким слоем пыли.

Он сел в кресло напротив, оглядел мое закутанное в халат тело и пристально уставился в моё спокойное лицо.

— И как это понимать?

— Что именно? — не поняла вопроса.

— Знаешь, пока ты тихо-мирно спала, мои люди работали всю ночь — и я вместе с ними, надо заметить — но ничего толком не нашли. С неба ты что ли свалилась? Тень, как будто и не было никогда, только имя да банковские счета.

Я улыбнулась.

— Ну что сказать, так и есть — я появилась относительно недавно.

— Гм, недавно... — протянул он. — Бизнес, непонятно как существовавший, непонятно кем управляемый, обзавелся непонятно откуда взявшейся владелицей. Нет абсолютно никакой информации: родители, образование,  друзья — ничего не известно.

— Так это не удивительно: нет ни родителей, ни образования, ни друзей, — не стала лгать.

Он посмотрел на меня, словно на умственно отсталую. Я знаю, что сейчас в его голове: наверняка думает, что так не бывает, и я сейчас вру, стараясь скрыть прошлое.

— Допустим, но странности на этом не кончаются. Как так вышло, что за это время, что мы были совсем рядом, я ни разу о тебе не слышал и не видел? Столько раз мы были буквально в считанных метрах друг от друга, а так и не встретились до вчерашнего дня? Мы находились на одних и тех же мероприятиях, вечеринках, а я тебя не замечал...  — он устало потёр лицо большими руками. — И тогда, семнадцать лет назад, как ты выжила?.. у меня столько вопросов, столько догадок...

Я смотрела на него, такого усталого, сонного и помятого, что в пору было жалеть его.

— Что я могу для тебя сделать? Ты хочешь, чтобы я ответила на все эти вопросы?

Он убрал руки и встряхнул головой.

— Ты... Сейчас ты можешь только не исчезать никуда, как сделала это уже не раз. Изначально я сюда пришёл по другой причине, — он достал из внутреннего кармана пиджака смартфон, несколькими движениями что-то включил и повернул экран в мою сторону.

На экране была я, точнее то, что я сделала вчера с Костиным. Я спокойно посмотрела отрывок, убедившись, что на камере моё превращение было весьма размытым, я спокойно вздохнула. Ничего не разобрать.

— Попрошу тебя заметить одну весьма любопытную вещь, — он недовольно стукнул пальцем по экрану, прямо на то место, где находилась моё изображение, — это очень хорошие камеры, цветные, с высоким качеством картинки. Я сам заказывал. Но странным образом они начали глючить в самый неподходящий для этого момент. Но даже это не помешало увидеть...  — Он тяжело вздохнул и сделал долгую паузу, слишком долгую, после чего продолжил: — всё, что там произошло. Скажи честно, он хотел тебя изнасиловать? — он дёрнулся от собственных слов и вперился блестящими от слёз глазами.

Это было настолько неожиданно, что я даже испугалась. Он действительно собирается плакать?! Ведь ничего же не случилось, значит, и плакать незачем.

Его лицо находилось примерно в метре от меня; неосознанно, словно на инстинктах, потянулась к плачущему мужчине через стеклянный журнальный столик и пальцем стёрла слезинки в уголках глаз. Вознесенский ошарашенно моргнул пару раз, а потом, словно опомнившись, схватил за запястье и резко, потянув к себе, прижал мою холодную ладонь к пылающей щеке. Она была слегка колючая и влажная от слёз, но одновременно с тем тёплая и мягкая.

Расплакался как малое дитя, ей богу.

С трудом оторвала свою же руку — вцепился в неё, как в любимую игрушку — и приняла прежнюю позу.

— Тебе было так страшно... — и крупная слеза скатилась по щеке, на мгновение зависла на подбородке и капнула на рубашку.

— Не плачь! — гневно прикрикнула. — Мне вовсе не было страшно, более того —  он жертва, а не я. Почему ты его не жалеешь?

— Его жалеть, когда он попытался сделать с тобой такое? — казалось, его удивлению не было границ. — Я всегда инстинктивно чувствовал — что-то с ним не так. Улыбался он странно, только губами, а глаза до противного спокойные.

Я усмехнулась.

— Ну теперь-то его глаза никогда не будут спокойными.

Воскресенский в удивлении приподнял белесые брови, а потом, наоборот, опустил их к самым ресницам. Его глаза вмиг потемнели.

— Что тебе об этом известно? — серьёзно спросил, стерев ладонью одинокую слезинку у уголка губ. Он больше не похож на ребёнка.

— Много чего.

— Это ты с ним сделала... вот только непонятно как...

— Как я это сделала не важно, важно почему я это сделала. Рассказывать долго, да и не поверишь ты, поэтому лучше сам взгляни.

— На что?

— Не на что, а на кого. У него дома в подвале, слева, за винными полками найдешь дверь. Советую взять с собой кого-то, желательно из органов.

У Воскресенского чуть было челюсть не отвалилась. Он, как человек умный, сразу догадался о чём речь идёт. Не стал спрашивать откуда столь любопытная информация, сразу подскочил с места и, коротко попрощавшись, стрелой вылетел из комнаты. Мой более острый слух, чем у человека, позволил мне отчётливо услышать как быстро стучало сердце в широкой груди, словно грозясь проломить ребра. Его прерывистое дыхание я слышала даже тогда, когда он выскочил на улицу.  А потом скрип шин и всё, нет его больше.