Смертельная Вечеринка

Глава 11. Признание и новая ложь.

Комнату охватил чистый, первобытный ужас. Крики Минджин перешли в истерический вой, остальные метались, натыкаясь друг на друга, их лица были искажены паникой. Кто-то пытался выбить запертую дверь, другой свалился на колени, судорожно вдыхая воздух. Чанхо стоял, как статуя, его взгляд был прикован к погасшему экрану, в нем читалось абсолютное бессилие. В этот момент, когда каждая клеточка моего тела кричала о надвигающейся смерти, моя собственная ложь Хенсуну – о пистолете, о блокноте – отошла на второй план. Она все еще висела где-то на периферии сознания, как темная туча, но непосредственная, смертельная угроза Алчности заглушала все остальное. Сейчас не время для секретов, сейчас время для выживания.

Посреди этого хаоса Хенсун оставался невозмутимым. Его спокойствие, которое до этого было пугающим, теперь казалось почти неестественным. Он не повысил голос, не двинулся с места, но его присутствие, его абсолютная невозмутимость, словно магнитом притягивала внимание.

— Прекратите. — Произнес он. Его голос был негромким, но в нем прозвучала такая стальная уверенность, что крики постепенно стихли. Толкотня прекратилась. Все, кто были в комнате, медленно повернулись к нему, их глаза были полны мольбы и надежды.

— Правила ясны, — продолжил Хенсун, обводя нас взглядом, который был лишен всяких эмоций. — Наибольшая и наименьшая суммы умирают. — Он сделал паузу, словно давая нам переварить эту чудовищную истину. — Значит, решение очевидно. Мы все должны выбрать одно и то же число.

В комнате повисла напряженная тишина, нарушаемая лишь редкими всхлипами Минджин. Все смотрели на него, пытаясь осознать его слова.

— Если все мы выберем одно и то же число, — продолжил он, и его голос был удивительно ясным и логичным, — то не будет ни “наибольшей”, ни “наименьшей” суммы в контексте уникальных значений. Все суммы будут равны. Таким образом, условие будет нарушено, и никто не умрет».

Гениально. Чудовищно просто и, возможно, единственно верно. Логично. В первые секунды я почувствовала вспышку облегчения, как будто нашла выход из лабиринта. Но это чувство быстро сменилось новым, более глубоким беспокойством.

— Мы выберем 800. — Произнес Хенсун, и это было не предложение, а приказ. — Все запишут 800. Не меньше, не больше. Именно 800. Это среднее значение, достаточно далекое от крайностей, чтобы не вызвать подозрений, но при этом, если все выберут одинаково, это создаст идеальное условие для выживания».

Восемьсот. Почему именно 800? Он произнес это так уверенно, так быстро, словно это число было предопределено, словно он знал, что это сработает. Эта мгновенная, хладнокровная логика, этот четкий, заранее продуманный план в такой ситуации, это было слишком странно. Он не выглядел так, будто только что придумал это. Он выглядел так, будто знал это заранее.

Мои глаза невольно сузились, пока я смотрела на Хенсуна. Как будто он не просто анализировал правила, а понимал их так глубоко, что мог найти эту лазейку. Он знал, что тот, кто создал эту игру, мыслит определенным образом, что его формулировки могут быть обойдены хитростью. Откуда у него это знание? Откуда эта уверенность?

В моей памяти вспыхнули образы тех записок, которые я нашла. Мелкий, аккуратный почерк. Каждая строчка была тщательно продумана, каждый факт выверен. Они были написаны человеком, который был не просто информирован, но и невероятно методичен, расчетлив, хладнокровен. Как Хенсун. Он не просто обладал интеллектом, он обладал таким же складом ума, как и тот, человек в заметках. И это осознание ударило меня с новой силой: а что, если он и есть тот человек? Тот, кто писал эти заметки? Тот, кто пытается спасти всех от грехов?

Хаос в Комнате 57 не исчез мгновенно, но постепенно стих под властным, спокойным тоном Хенсуна. Его слова о том, что все должны выбрать 800, эхом отдавались в сознании каждого. В этот момент, когда смерть маячила так близко, его логика казалась единственным спасением. Мои прежние жуткие догадки о его причастности, о его роли в создании этих игр, все это померкло перед инстинктом выживания. Мозг, измученный страхом, отбросил сложные теории, сосредоточившись на одном: подчиниться, чтобы остаться в живых.

Дрожащими руками я потянулась к столу, взяла лист бумаги и карандаш. Бумага была плотной, а карандаш скользил по ней с легким шорохом, который казался оглушительным в наступившей тишине. Каждый в комнате делал то же самое. Кто-то нервно сглотнул, кто-то мелко дрожал, но все, словно под гипнозом, подчинились приказу Хенсуна.

Моя рука была тяжелой, но я сосредоточилась. В моей голове не было никаких других чисел, никаких сомнений. Только 800. Большая, четкая цифра, аккуратно выведенная на белом листе. Затем я отложила карандаш и села, уставившись на лист, словно он мог раскрыть мою судьбу.

Минджин все еще всхлипывала, но теперь ее рыдания были приглушенными, прерывающимися, когда она сосредоточилась на написании числа. Чанхо, до этого казавшийся разбитым, теперь сидел за столом, его лицо было сосредоточенным и напряженным. Он явно тоже писал 800, хотя его глаза все еще бросали на меня короткие, обвиняющие взгляды. Остальные выглядели как живые мертвецы, их лица были бледными, а движения замедленными. Но все они писали.

На телевизоре вышло время.

И снова наступила тишина. На этот раз она была наполнена не паникой, а невыносимым ожиданием. Каждая секунда тянулась, как вечность. Я чувствовала, как внутри меня все сжалось. Дыхание стало поверхностным. Мозг лихорадочно прокручивал сценарии: что, если кто-то все же выбрал другое число? Что, если кто-то сломался? Что, если кто-то попытался быть умнее и выбрал, скажем, 799 или 801, чтобы быть вторым? Что, если вся идея Хенсуна была ловушкой? В эти мгновения сомнения, как ядовитые змеи, вновь начали проникать в сознание. Но было уже поздно. Все было сделано.

Мы сидели, уставившись на погасший экран телевизора, словно он был всевидящим оком, которое сейчас решало нашу судьбу. Комната казалась крохотной, стены давили, а воздух был настолько спертым, что его, казалось, можно было резать ножом. Единственным звуком было тяжелое дыхание каждого из нас, и редкие, нервные подергивания рук.