Смертельная Вечеринка

Глава 25. Поцелуй Смерти.

Три живых человека. Я, Чанхо и Хенсун. И Тамада, наш палач. А вокруг – призрачные игроки, те, кто уже проиграл. Моя жизнь висела на волоске, на каждом следующем вопросе. Одна ошибка – и моя жизнь полетит к чертям, как это произошло с Минджин и остальными. Моя рука в наручниках онемела, но я не могла сосредоточиться на боли. Мозг лихорадочно искал хоть какую-то зацепку, хоть что-то, что могло бы помочь.

Хенсун рядом со мной тяжело дышал, его взгляд был прикован к Тамаде. В его глазах я видела такую же смесь отчаяния и ярости, как и у себя. Он явно понимал, что мы втроём – последние, и теперь каждый вопрос будет ещё более смертоносным.

Тамада снова поднял руку.

— Мы продолжаем. Количество участников уменьшилось, но интенсивность игры только возрастает. — Его голос был ровным, без единой эмоции. — Следующий вопрос, мои последние полуфиналисты.

На панелях над нами, и над "мертвыми" игроками, вновь загорелся свет. Я впилась глазами в появляющийся текст. На этот раз вопрос был не про историю отеля, а про что-то гораздо более личное, гораздо более отвратительное.

— Назовите самую большую ложь, которую вы когда-либо говорили, зная, что она приведет к чужой беде. И укажите, кто пострадал. — Голос Тамады разнесся по комнате, заставляя меня содрогнуться. На панели надпись исчезла, и снова пошел отсчет десяти секунд.

Это был не вопрос на знание. Это был вопрос на совесть. На душу. И каждый из нас знал, что наши грехи, за которые мы попали сюда, наверняка имели в своей основе подобную ложь.

Мое сердце рухнуло в пятки. Я не помню. Не помню, свою самую отвратительную ложь. Ту, что привела сюда… И я не знала, кто пострадал. Но сказать это вслух, признаться в этом перед Тамадой, перед Хенсуном, перед мертвыми… Это было сложнее, чем угадать год постройки. Это было пыткой.

Я посмотрела на Хенсуна. Его лицо было напряжено. Он тоже что-то вспоминал, и его взгляд потемнел от боли. Я знала, что у него тоже были свои тайны, свои грехи, своя алчность...

Панель начала мигать красным. Десять секунд таяли на глазах. Я должна была произнести эти слова. Слова, которые стоили кому-то… а теперь могли стоить и мне.

Красный. Надо мной горел красный цвет, кричащий о моей ошибке, о моей неспособности выговорить правду. Нет, нет. Только не это...

В тот самый момент, когда последняя секунда должна была погаснуть, и я уже готовилась к неминуемому, раздался голос. Он был хриплым, слабым, но в нем прозвучала странная, звенящая ясность. Голос Чанхо.

Я повернула голову. Чанхо, стоявший за своей стойкой, повернул голову, его мертвенно-бледное лицо смотрело прямо на Тамаду. В его глазах, которые раньше казались пустыми, теперь светилось что-то, напоминающее сознание, глубокую, усталую боль.

— Я не хочу больше жить, — прошептал он, и его голос усилился, став чуть громче, почти отчаянным. — Для себя я прожил достаточно дней, и мне хватило их, чтобы прожить по максимуму. Я слишком завысил для себя планку. Я слишком гордый, чтобы жить в этом мире. Убей меня, Тамада.

Повисла абсолютная, оглушительная тишина. Моя панель всё ещё горела красным, но теперь это казалось несущественным. Все взгляды, даже Хенсуна, были прикованы к Чанхо. Он сам подписал себе приговор. Но почему? Почему сейчас?

Тамада стоял неподвижно, его маска скрывала выражение лица, но я почти чувствовала, как его взгляд пронзает Чанхо. Воздух зазвенел от невысказанного напряжения.

Я смотрела на Чанхо. Он был одним из тех, кто пострадал больше всего, кто был превращен в этот живой труп. Неужели он решил, что смерть – это единственное спасение от этого бесконечного кошмара? Его слова были полны какой-то извращенной гордости и усталости.

Тамада медленно поднял пистолет. Направил его прямо на голову Чанхо. Мое сердце замерло. Это было не просто убийство, это было выполнение просьбы.

Я не успела даже моргнуть.

Выстрел...

Звук был резким, сухим и окончательным. Тело Чанхо дернулось. На его лбу появилось небольшое, но зловещее отверстие, из которого начала сочиться темная жидкость. Он не упал сразу. Он замер, застыв в той же позе, что и другие мертвые игроки, но теперь его глаза окончательно потухли, и его грудь перестала вздыматься. Он стал таким же, как остальные, – идеальной, неподвижной декорацией этой смертельной викторины, но уже не живым мертвецом, а просто мертвецом.

Его панель над головой потухла.

Тамада опустил пистолет. В комнате повисла жуткая тишина, прерываемая лишь моим тяжелым дыханием и дыханием Хенсуна. Я была жива. Моя панель всё ещё светилась красным, но Чанхо ответил вместо меня. Или, скорее, он сам выбрал свой исход, тем самым отсрочив мой.

Тамада медленно повернул голову ко мне. Его глаза за маской, казалось, изучали меня. В них не было гнева, только холодная оценка.

— Интересно, — прозвучал его голос, и в нем проскользнула едва заметная, жуткая нотка. — Значит, ты предпочла бы умереть, чем произнести правду? Что ж, судьба распорядилась иначе. Этот вопрос был снят с повестки.

Моя панель, которая горела красным, медленно погасла. Я избежала смерти на этот раз, но цена была ужасной. Чанхо… Он пожертвовал собой, чтобы я получила "отсрочку". Почему? Я не знала.

Тамада повернулся к Хенсуну.

— Остались вы двое. Это последний раунд. — Его голос стал чуть громче, более торжественным. — Один из вас уйдет отсюда живым. Другой… присоединится к нашим гостям.

В воздухе повисло предчувствие чего-то финального, чего-то неизбежного. Я взглянула на Хенсуна. Он был бледен, но в его глазах читалась новая решимость. Это был финал.

На панели над нашими головами снова загорелся свет. Этот вопрос был другим. Он не требовал знаний или признаний. Он был… загадкой.

— Я могу быть разбитым, но никогда не сломанным. Я могу быть открытым, но никогда не раскрытым. Я могу быть взятым, но никогда не отобранным. Что я? — Голос Тамады звучал как эхо.

Я чувствовала, как десять секунд тают, как песок сквозь пальцы. Мозг лихорадочно перебирал варианты. Разбитым… не сломанным… Открытым, но не раскрытым… Что это может быть? Мой взгляд бегал по комнате, пытаясь найти хоть какую-то подсказку.