Смертная для Аида

Глава 1

Глава первая

Дождь над Афинами лил уже третьи сутки, словно само небо хотело смыть с города память о лете. Серая вода стекала по мраморным ступеням университетской библиотеки, собираясь в лужи, в которых отражалось тусклое осеннее небо — без единого просвета и намёка на солнце.

Я стояла у окна на третьем этаже и тупо смотрела, как капли разбиваются о стекло. В руке — чашка кофе, который давно остыл, но выбросить жалко. Вокруг тишина читального зала, запах старой бумаги и пыли, шелест страниц из соседнего крыла. Привычный мир. Безопасный. Скучный до зубной боли.

— Либитина, вы опять здесь до закрытия?

Голос охранника Димитриса прозвучал из-за спины мягко, почти по-отечески. Он всегда называл меня полным именем, хотя я просила этого не делать. Либитина — слишком тяжёлое имя для девушки, которая предпочитает оставаться незаметной.

— Хочу закончить главу о хтонических культах, — ответила я, не оборачиваясь. — Димитрис, вы никогда не задумывались, почему древние так боялись богов подземного мира?

Он хмыкнул, поправляя форменную фуражку.

— Я боюсь только налоговой инспекции. А боги... — он махнул рукой, — молодёжь сейчас в приложения больше верит, чем в Зевса с Аидом.

— Аид, — тихо повторила я, проводя пальцем по запотевшему стеклу. — Бог мёртвых. Владыка тех, кто уже ни на что не надеется.

Я провела пальцем по запотевшему стеклу — на стекле остался прозрачный след.

И в этот момент всё изменилось.

Знакомое чувство ударило в затылок, пробежало по позвоночнику. Холод. Присутствие. Кто-то стоял прямо за моей спиной.

Это точно был не Димитрис — тот уже ушёл, его шаги затихли в конце коридора. Кто-то другой. Холодный, тяжёлый, давящий на сознание.

Я не обернулась, потому что знала это чувство слишком хорошо. С детства. Когда в комнате вдруг становилось на десять градусов холоднее, когда воздух сгущался, и тишина обретала вес. Мать говорила — у меня богатое воображение. Врачи — мигрени. Школьные психологи — последствия ранней потери отца.

Но я знала правду. Я видела мёртвых. А они видели меня.

Впервые это случилось в детстве. Мне тогда было семь.

Мы с папой собирали ракушки на пляже, он обещал, что из самых красивых мы сделаем ожерелье для мамы. Солнце обжигало плечи, песок лип к мокрым коленкам, а папа смеялся, когда я пыталась поднять здоровенный плоский камень, под которым, по моему убеждению, прятался осьминог.

— Либитина, — его голос звучал так тепло, что хотелось завернуться в него, как в плед. — Даже Гераклу не поднять такое в одиночку. Давай помогу?

Он присел на корточки рядом, и его большие ладони легли поверх моих маленьких. Камень поддался, обнажив лишь россыпь крабов и тёмную влажную пустоту.

— Разочарование номер один, — подмигнул он. — Но зато посмотри, какая жемчужная раковина!

Он протянул мне перламутровый завиток, и я, заворожённая переливами, не сразу заметила его.

У кромки воды, там, где пена последних волн встречалась с сухим песком стоял мужчина. Он был мокрый, с волос стекала вода, но не капала на песок — просто исчезала в воздухе за пару сантиметров до земли. Лицо — бледное, размытое. Он смотрел прямо на меня. Не на папу, не на море — на меня.

Я ткнула пальцем:

— Папа, кто это?

Папа проследил за моим жестом, нахмурился, глядя на пустое место.

— Там никого нет, солнышко. Тебе показалось.

Но мужчина не исчез. Он сделал шаг вперёд. Открыл рот, но я не услышала слов.

Меня бросило в дрожь. Зубы застучали, хотя солнце всё ещё пекло макушку.

— Папа! — я вцепилась в его руку. — Он там! У воды! Почему ты его не видишь?

Папа присел передо мной на корточки, взял моё лицо в ладони. Его кожа была тёплой, живой.

— Тише, Либитина. Там только волны. Ты перегрелась на солнце, вот и мерещится всякое. Пойдём к маме, выпьем холодного лимонада.

Он обнял меня, прижал к себе, и от запаха его рубашки — смеси соли, солнца и чего‑то неуловимо родного — страх немного отступил. Я оглянулась через его плечо.

Мужчина всё ещё стоял там. Он не улыбался. Не злился. Он просто ждал. А потом медленно поднял руку и указал пальцем куда‑то за спину. Туда, где, как я знала, начинался крутой спуск к скалам.

Папа вёл меня прочь, напевая какую‑то весёлую мелодию, но я всё оборачивалась. Мужчина исчез. Вместо него на песке остались только странные следы — не отпечатки ног, а будто углубления, заполненные мерцающей пылью. Через минуту и они растаяли, слившись с влажным песком.

В тот вечер я впервые услышала от мамы фразу: «У тебя слишком богатое воображение, Либитина». В тот вечер я впервые поняла: то, что я вижу, не видит больше никто. А ещё — что папа, самый сильный и всезнающий человек на свете, не может меня от этого защитить.

И когда через три месяца его лодка не вернулась из моря, я почему‑то не удивилась. Я просто знала: он теперь там, по ту сторону.

Воспоминания растаяли, оставив после себя знакомый привкус горечи. Я сглотнула, возвращаясь в реальность. Чувство холода, давящей тишины и сгустившегося воздуха никуда не делось. Оно лишь напомнило: дар, который я унаследовала, не спрашивает, хочу ли я его нести. Он просто есть. И он снова зовёт меня туда, куда я так боялась заглянуть.