Смертный свет

I. 21 мая 1901 года

День был светлый. Над Таганрогом раскинулось прозрачно-голубое небо с небрежными мазками облаков, и в нем роились чайки, лавируя в потоках утреннего бриза. С балкона третьего этажа дома Неверовых открывался чудный вид: белые яхточки, похожие издали на бумажные кораблики, качались на зеленой азовской воде; за ними, ближе к горизонту, стояли на рейде грузовые корабли. «Арабелла», «Искра», «Молодец», «Бриллиант», «Меркурий» — Женя знала их все по именам и помнила всех капитанов. Капитаны тоже помнили её, при встрече кланялись и шутливо называли командоршей. Она всходила на все палубы без спроса, без позволения заглядывала в трюмы, без стука заходила в рубку и клала руки на руль, хоть и никогда не решалась его повернуть. Да и слишком тяжел он был для детских рук. Женя знала, что вела себя свободно, где-то даже развязно, но всегда чувствовала грань, которую не следовало переступать. Потому все моряки на «Арабелле», «Искре» и других её любили: за любопытство, за детскую непосредственность, за ее солнечное обаяние и, конечно, за то, что она была дочкой хозяина этого флота.

Женя вышла на балкон, вдохнула свежий ветер и позволила ему растрепать несобранные кудри. С тоской она посмотрела на море. Вот, кажется, «Меркурий» собирается заходить в порт. Его трюмы, наверняка, забиты доверху товарами. Абиссинский кофе, узорчатый дамаск, чаи, табак, набивной китайский шелк и английский жаккард в цветах и птицах, благовония и масло, расписная посуда и резные камни — все, что можно было найти у берегов Османии, скупалось там и продавалось в России. Другие купцы везли скучные вещи: громадные бочки заграничных вин, тюки хлопка, нефть из Баку на керосин. Папины же суда, возвращавшиеся с рейса, казались Жене плавучими сундуками, ломящимися от сокровищ.

— Вот бы сходить, — вздохнула она, — хоть одним глазком посмотреть.

Но в порт бы ее сегодня не пустили. О пляже, игре в мяч и постройке песочных крепостей тоже можно было не мечтать, пусть и день в его поздневесенней прелести идеально подходил для долгих прогулок, пикников и первых попыток войти в только кажущееся теплым морем. Но нет, ведь именно в этот день, когда мир был таким пронзительно ясным и сверкал, как начищенное зеркало, Женина мать, Наталья Модестовна, начала рожать третьего ребеночка.

Женя и Мика узнали об этом за завтраком. Под надзором няньки они впихивали в себя противную молочную кашу, которую их заставляли есть каждое утро, несмотря на то что потом их часто тошнило. Женя держалась стоически, а вот Мика зеленел прямо за столом, воротил нос и отказывался хоть еще одну ложку пустить в рот.

«Если его вывернет прямо здесь, — подумала тогда Женя, — то Фенька сама его высечет, без дядьки Ефима»

Фенька была их нянькой. Ей самой едва исполнилось пятнадцать, но она уже считалась в этом деле опытной, ведь с малых лет глядела за младшими братьями и всеми дворовыми детьми. Хозяйских детей ей доверили недавно, когда старая нянька, Фенькина мать, упала с лестницы и сломала ногу. Фенька старалась делать все, как при матушке, и не давать Жене и Мике спуска. Любое неповиновение и неудовольствие со стороны детей она принимала за вызов и все делала через «не хочу»: кормила силком, силком одевала, будила, грубо сдергивая одеяла, не давала играть хорошими игрушками, а позволяла только те, что не жаль было сломать и потерять. Расчесывая Жене волосы, она драла их щеткой так, что у той слезы брызгали из глаз. Мике доставалось реже, но хуже: Фенька не два раза в месяц бралась его стричь. Волосы у Мики, как и Жени, были замечательные — густые темно-рыжие кудри, но, если девочке иметь красивые косы полагалось по статусу, то для мальчишек Фенька считала это излишеством. Детскую голову полагалось часто мыть, чесать и следить, чтоб она не завшивела. Делать все это Феньке было попросту лень и, заметив, что волосы у Мики снова отрастали и начинали виться, она усаживала его на стул и уродливо обстригала портняжными ножницами.

— Так, — говорила она, — всяку гниду сразу видать.

Если Мика начинал плакать, она хватала его за шкирку, встряхивала и начинала грозить:

— Брось кричать, а то отдам тебя дядьке Ефиму, шоб он тебя выпорол. У его ремень с вот такой железякой!

Дядька Ефим был старик, служивший на дворе Неверовых то ли дворником, то ли истопником. Никто не мог сказать, чем именно он занимался и много ли с него было толку, но никто и не заикался о том, чтоб его со двора отослать, хотя он тут никому не нравился. Женя знала, что Ефим служил еще ее деду — отцу матери, покойному князю Модесту Кольцову, и не покинул его, когда князь обнищал. Говорили, что когда князь от болезни слег, Ефим ходил за ним, как за родным отцом, а потом верой служил овдовевшей княгине и молодой княжне, даже когда им нечем было ему заплатить. Когда княжна Наталья Модестовна так удачно вышла замуж за преуспевающего купца и перевезла мать из Москвы в прекрасный особняк на Азове, то не забыла и дядьку Ефима. Он был чем-то вроде семейной реликвии, осколком того богатства, которым когда-то владели Кольцовы. Что еще от него осталось? Поповский сервиз с золочеными блюдцами, резная шкатулка, все украшения из которой распродали в дни тяжелой нищеты, да тонкие пуховые шали из приданого старой княгини. Бабушку Женя не застала: она умерла, когда они с Микой еще не родились. Потому Наталья Модестовна и цеплялась так за дядьку Ефима: он единственный, кто помнил еще их светлые деньки в подмосковной усадьбе Климово, сытую жизнь, исполненную покоя и достоинства, присущих истинным аристократам. Кольцовы возводили родословную к самому Рюрику, одной ветвью сходились с Яковом Брюсом, а другой роднились с правящей семьей Долгоруковых. Кольцовы по праву рождения заслуживали почета, благоговения и самого трепетного отношения, но из всех людей на земле только дядька Ефим об этом помнил. Он обращался к молодой хозяйке «ваше сиятельство», хотя купчихам таких титулов не полагалось. За эти два слова Ефиму прощались и пьянство, и грубый нрав, и то, что временами уходил в загул, и его работа ложилась на чужие плечи.