Смирение

Смирение

Море билось о борт корабля сурово и страшно, словно злилось на то, что кто-то посмел вмешаться морской покой и войти – так легко и так нагло – в морскую стихию. Нет, море бывало разным, но именно в эти часы ему не нравилось присутствие людей, и вместо того, чтобы овеять лица моряков свежестью и прохладой, которая бывает лишь на морском просторе, оно злилось и требовало поклонения: не то в виде страха, не то в виде жертв.

Как древний бог, обычно спокойный и привычный к забвению, но вдруг взбесившийся, вспомнивший о своём величии, и возжелавший поклонения. Что ж, морю было на что равняться: в древние дни, а в далёких, зависимых местах и сегодня – люди молились морю, склоняли перед ним колени, приносили дары…

– Потонем…– шелестело то тут, то там.

– Молчи, чёрт! – прерывали более опытные моряки, крепко знавшие, что море умеет вдруг успокаиваться и бунтовать, точно нет у него причины, одно лишь желание.

Неудивительно, что об обстановке донесли и в главную каюту.

– Ваша светлость, – вошедший заговорил нерешительно, он ещё не привык к тому, что ему поручено сопровождать столь знатного и известного человека. Ещё бы! Кто не знает герцога Франсуа де Бурбона-Вандома, второго герцога Бофора, внука Генриха Великого и одного из смутьянов Фронды, прощённых великою милостью?

– В чём дело? – герцог был спокоен, и не удивился непрошенному визиту. Удобно устроившись на койке, чью жёсткость немного смягчали тяжёлые покрывала, Бофор…читал. И не мешали ему ни волны, ни тряска корабля, ни шум!

– Море в волнении, ваша светлость, – чуть заикаясь объяснил вошедший, – я пришёл предупредить вас…

Он осёкся. К чему можно быть готовым на море? Вся затея с этим предупреждением теперь казалась глупой. Что ж, он привык, что на его корабль если и ступали знатные особы, то те потом и волновались: не потонуть бы! А этому хоть бы что!

– В самом деле? – герцог, кажется, изумился, – что ж, на всё воля Божья!

– Простите, – вошедший чувствовал себя полным идиотом, но герцог неожиданно смягчился:

– Рауль, кажется?

– Верно, ваша светлость, Рауль Бове, – моряк поклонился, – простите мою дерзость, я обучен морскому делу, но не очень хорошо умею говорить.

Бофор едва заметно усмехнулся. Он сел, с любопытством глядя на гостя. У Рауля Бове было светлое, открытое лицо, огрубевшее под морским хлёстким ветром. Такие люди были на его взгляд самыми преданными друзьями в трудные минуты.

Он не раз это проверил и на себе. И ещё это неумение говорить…

Он сам так и не научился говорить. Оговорки, до смешного простые, чуть нервные, неуклюжие – поначалу герцог одёргивал себя, затем и сам научился воспринимать это с юмором: его дело служить Франции, служить родине, а не извращаться в словесных поединках, столь любимых теми же принцем Конде или герцогом де Гизом.

– И откуда же ты, Рауль? – Бофор поднялся. Море качало корабль нещадно, но он тут же переместился в кресло. Всё-таки расхаживать в такую качку было невыносимо. На самом деле, и лежать с книгой тоже – Франсуа с детства не полюбил чтение, предпочитая быть среди игр в сражения, а позже и в самих сражениях. Но на корабле сражений нет. Да и деться от мыслей – тяжёлых и однозначных – нужно было. Он спрятался в страницах Писания. Привычные строки прыгали от корабельных качек, морского буйства и мыслей, да ещё и от зрения – и без того уже не острого, подводимого отблеском свечей, но отказаться от страниц означало уйти в ещё большие омуты мыслей.

А этого ему не хотелось.

– Из Корби, ваша светлость, – Рауль склонил голову в почтении. Его удивил вопрос герцога, но он ответил без тени промедления, даже не позволив себе раздумывать о том, почему его вообще спрашивают о подобном. – Это на севере.

Бофор расхохотался. Весело, живо, словно Рауль произнёс какую-то очень смешную шутку. Впрочем, так оно и было:

– Я был в Корби, когда тебя, мой дорогой друг, тебя там ещё не было, – отсмеявшись, объяснил герцог. – Я воевал там.

Рауль смутился ещё больше, но в первую очередь не от того, что он поведал герцогу о месте, которое тот и сам знал, а может и лучше самого Рауля, а от того, что Бофор так считал о его возрасте. Нет, сам Бофор не мог быть сильно старше Рауля! Он не выглядел стариком. У него было живое, подвижное лицо, высокий рост и черты его не исказились ещё старостью, хотя в них и залегло что-то тяжёлое.

– Сколько же вам…– охнул Рауль и оборвал сам себя, понимая, что это будет уже слишком нахально.

– Чего? – спокойно поинтересовался Бофор, глядя на своего собеседника без недовольства. Хотя, говорили, что Франсуа Бофор в общем и не расположен к бешенству или к гневу. К движению и жизни – да. И он не склонен выдавать своего раздражения сиюминутно. Да и сколько людей, простых горожан, а то и крестьян помогали ему на его пути! Сколько людей принимало его самого и его солдат на постой, угощало последним и молилось?..

– Простите, ваша светлость, – Рауль отошёл к дверям, – я был груб.

– Я глубокий старик, мой друг, – ответил Бофор, наливая себе вина. Море плеснуло на борт очень сильной волной, и корабль снова качнуло, да так, что несколько винных капель попали на манжеты герцога. Но тот и бровью не повёл – что вино, что кровь – он привык. Лишь рука невозмутимо долила в кубок. – В самой душе я потерял весь цвет...

Он сказал это и про себя отметил, что опять оговорился. Свет! Ну конечно же, потерян свет! Впрочем, здесь это неважно. Так тоже получилось неплохо. Это куда лучше, чем в прошлый раз, когда он сказал о «конфузии» человека, вместо «контузии», или, что ещё забавнее и ушло в злые стишки придворных самопровозглашённых поэтов, ничем кроме сплетен и мелких интриг себя не занявших другая его оговорка: вместо «неприхотливый вид» в адрес одной дамы в трауре, он сказал «похотливый вид».

А здесь почти и незаметно.

– Иди, друг мой, – Бофор заметил то, что его собеседник, ещё более неловкий чем он сам, мнётся, не зная как ответить на его слова, и отпустил его. Рауль откланялся и вышел.