Смоленский упырь

Затаившееся зло

В глубине Смоленской области, во времена Российской империи, раскинулась небольшая деревня. Деревянные избы, потемневшие от времени, теснятся вдоль пыльной дороги. С раннего утра на полях трудятся крестьяне: кто‑то пашет, кто‑то сеет — привычный круговорот деревенской жизни. На барских наделах тоже кипит работа: мужики и бабы отбывают барщину, несут оброк — повинности, что лежат на плечах каждого жителя.

Вдалеке виднеются пастбища с мирно пасущимся скотом: коровы неторопливо щиплют траву, овцы сбиваются в стада. Рядом мужики косят сено — воздух наполнен терпким, душистым ароматом свежескошенной травы. Поля и наделы сенокоса постепенно редеют и плавно переходят в тёмный, густой лес, чьи высокие сосны и ели словно сторожат деревню, обрамляя её с трёх сторон.

Пейзаж дышит покоем, веет простотой и безмятежностью — так было испокон веков, так, кажется, будет всегда. Но это обманчивое спокойствие. Жители деревни ещё не знают, что их размеренная жизнь подходит к концу.

В чаще леса, за сплетением ветвей и густыми зарослями, что‑то таится. Из тёмной чащи за людьми неотрывно следят красные глаза — они внимательно, холодно изучают каждого, будто выбирая первую жертву.

Недалеко от пасущихся коров, в тени берёзы, на траве сидел подросток лет шестнадцати‑семнадцати. На нём были латаные порты, льняная рубаха и лапти. Черноволосый парень сосредоточенно вырезал ножом свистульку в форме птички — аккуратно прорисовывал в древесине каждое пёрышко на её крыльях.

— Гошка, опять ерундой маешься? — окликнули его мимо проходящие бабы. — Хотя бы коров всех на стойло пригнал. Не потерял — и на том спасибо.

— Ага, пригнал, — ответил Гошка с искривлённой гримасой. — Я с вами дружу ага… — и дальше продолжил бормотать себе под нос: — Мы дружим ага, мы дружим ага…

— Тьфу, дурак! — произнесла одна из проходящих баб, глядя на Гошу исподлобья. — Ох и мается с тобой батька! Вот же бог не прибрал дурака… Да и Агафья с ним носится, как с писаной торбой.

А Гоша уже насвистывал мелодию на только что вырезанной свистульке и покачивал головой в такт.

Бабы, уже подоив коров, возвращались обратно.

— Смотри, опять не потеряй коров, а то барин тебе задаст! — крикнула одна из них.

— Не потеряю, пфф, не потеряю ага, пфф, не потеряю ага, пыфф, — повторял Гошка, не переставая насвистывать.

Коровы разбрелись по лугу. Некоторые зашли в реку, обмахиваясь хвостами и разбрызгивая капли воды, — так они спасались от местного гнуса. А Гошка всё играл на свистульке, погружённый в свой мир.

Гоша пас коров — так проходили его дни летом. Это было единственное дело, которое ему доверяли в деревне: все считали его умственно отсталым. Лишь мать, Агафья, ухаживала за ним, заботилась и души не чаяла в своём непутёвом сыне.

Вот и сегодня он занимался привычной работой. Гоша уже привык к рутине трудового дня и даже радовался тому, что проводит время на лугу: здесь деревенские мальчишки его не трогали, не обзывали и не задирали. Он сидел на пригорке, следил за стадом, иногда насвистывал простенькие мелодии — и мир казался ему добрым, безопасным.

День клонился к закату. Небо наливалось багрянцем, длинные тени ложились на траву, а воздух становился всё прохладнее. Гоша начал собирать коров, чтобы отогнать их в деревню. Он пересчитывал животных, тихо бормоча себе под нос: «Одна… две… три…» — и вдруг замер. Одной бурёнки не было.

Сердце ёкнуло. Гоша обошёл всё пастбище, зорко всматриваясь в каждую ложбинку, в каждый куст. Он звал её тихо, почти шёпотом: «Мушка… Мушка…» — но ответа не было. В поисках он невольно забрёл в лес. Сначала шли редкие деревья, потом лес стал гуще, стволы толстели, ветви сплетались над головой, словно пытаясь перекрыть путь назад. Гоша не заметил, как оказался в самой чаще — там, где свет почти не пробивался сквозь кроны, а под ногами шуршали прелые листья.

Тишина. Не та добрая, луговая тишина, а тяжёлая, гнетущая. Ни птичьего щебета, ни стрекота кузнечиков — только собственное дыхание да стук сердца, который отдавался в ушах всё громче и громче.

Вдруг он услышал странные звуки. Не то хрип, не то бульканье, перемешанное с влажным чавканьем. Звук шёл откуда‑то справа, из‑за густых кустов боярышника. Гоша замер, покрывшись липким потом. Страх сжал горло, но любопытство — или какая‑то странная сила — потянуло его вперёд.

Он раздвинул колючие ветви. Картина, открывшаяся его глазам, заставила кровь заледенеть в жилах.

Непонятное существо склонилось над телом коровы. Оно вцепилось в её шею длинными, неестественно изогнутыми пальцами, а из пасти, полной острых, как иглы, зубов, струилась тёмная кровь. Существо было похоже на человека — но не совсем. Его кожа казалась бледной, почти прозрачной, глаза горели красным, а длинные чёрные волосы свисали сосульками, пачкаясь в крови. Оно не просто убивало — оно наслаждалось, издавая низкие, утробные звуки, похожие на довольное урчание.

Гоша не успел как следует разглядеть чудовище — он и не хотел. Ужас, первобытный и всепоглощающий, пронзил его насквозь. В груди что‑то оборвалось, руки затряслись, ноги стали ватными. Он хотел закричать — но голос пропал, застрял где‑то в горле.

Инстинкт самосохранения взял верх. Гоша отпрянул, споткнулся о корень, едва не упал, но каким‑то чудом удержался на ногах. Не помня себя, он бросился прочь. Ветви хлестали по лицу, колючки рвали рубаху, корни норовили подставить подножку — но он бежал, бежал, бежал, не разбирая дороги. Он забыл про стадо, забыл про пропавшую корову, забыл даже собственное имя. В голове билась одна мысль: «Убежать! Убежать! Убежать!»

Гоша бежал без оглядки. Он не смел обернуться — боялся, что увидит его там, в тени деревьев, скользящего между стволами, догоняющего. Каждый шорох за спиной заставлял сердце подскакивать к горлу: то ли это ветка хрустнула под его собственной ногой, то ли оно крадётся следом, бесшумно, неумолимо.

Луг остался позади. Показались первые избы, покосившийся забор, дымок над трубой их дома. Гоша не шёл — он летел, будто за ним гналась сама тьма. Он не замечал ничего вокруг: ни удивлённых взглядов соседей, ни лая собак, ни криков вдогонку. В ушах стучала кровь, в груди жгло, лёгкие горели, но он бежал.