Смотрины в окне

Смотрины в окне

Когда моя бабушка Вера была молодой, они с дедом Виктором только начинали строить свой дом на Партизанской улице. Тогда это была главная улица посёлка, но ночью она становилась совсем другой: длинной, пустой и пугающе тихой.

Фонарей почти не было. Только редкие жёлтые лампы у домов, тусклые, будто больные. Свет от них едва дотягивался до дороги и сразу тонул в чёрной сырости. Осенью над Ангарой поднимался густой туман, и казалось, будто сама река медленно ползёт по улицам.

Дома стояли редко. Заборы тогда делали низкими, вровень с окнами и воротами. И если идти вечером по Партизанской улице, можно было случайно увидеть чужую жизнь: как кто-то ужинает, как старуха молится перед иконой, как дети спят под одеялами.

Но люди старались не смотреть в окна по ночам.

Старожилы говорили: «Ночью-то в оконца не смотритеся, а то привидица ищо что худо».

И вот поздней осенью случилось то, о чём потом в посёлке шептались ещё много лет.

Недалеко от бабушки жил один мужик Васька Безруких. Тихий, работящий, в рыболовецкой бригаде рыбу ловил в Ангаре. Лицо у него всегда было уставшее, будто он плохо спал. Жена его Галина работала в продснабе и часто уходила на сутки.

В тот вечер он возвращался домой поздно.

Ночь была сырой и тяжёлой. Ветер таскал по дороге мокрые листья, они липли к сапогам и шуршали так, будто кто-то идёт следом. Где-то далеко лаяла собака, коротко, тревожно, а потом резко замолчала.

Когда Васька свернул на Партизанскую, ему вдруг стало не по себе. Слишком тихо. Даже ветер стих. Только слышно было, как капает вода с крыш. Он поднял глаза и замер.

В его доме горел свет. Не обычный электрический свет, а какой-то мутный, будто в комнате зажгли свечи возле покойника.

Мужик остановился прямо посреди улицы. Сердце неприятно сжалось. Жены дома быть не могло, в тот день в продснабе выгружали товар с баржи, наступал конец навигации на реке.

Он ещё постоял, надеясь, что сейчас дверь откроется, кто-нибудь выйдет, всё станет обычным. Но дом стоял неподвижно. Только свет в окне будто дышал: то становился ярче, то снова тускнел.

Мужик медленно подошёл к калитке. Она сама тихо скрипнула, хотя он к ней даже не прикоснулся. От этого звука по спине побежал холод.

Во дворе было темно. Только из окна на землю падал жёлтый квадрат света. Он подошёл к самому окну. Изнутри не доносилось ни звука. Ни шагов. Ни дыхания. Только едва слышный скрип. Медленный. Равномерный.

Васька осторожно поднял глаза и заглянул внутрь. И в тот же миг у него перехватило дыхание.

Под потолком, прямо на проводе от лампочки, висел человек. Тело медленно качалось из стороны в сторону. Шея была вытянута так сильно, что казалась ненастоящей. Лицо — синее, опухшее. Глаза вылезли и смотрели куда-то вниз, в пустоту. Из приоткрытого рта свисал чёрный язык.

И это был он сам.

Он увидел своё собственное лицо. Свои сапоги, рубаху. Даже старую дырку на рукаве, прожжённую папиросой. Он хотел закричать, но не смог. Воздух будто исчез.

А потом он заметил ещё кое-что. Возле стола стоял его брат. Неподвижно. Голова брата была опущена в большой железный таз с водой.

Сначала мужику показалось, что тот просто наклонился. Но потом тело брата вдруг дёрнулось. Из таза донеслось глухое бульканье. Будто человек пытался вдохнуть под водой.

Вода в тазу закачалась сама собой. По полу поползли тёмные струйки. И в одной из них мужик вдруг увидел отражение.

Не брата.

А снова себя. Мёртвого. Повешенного.

Тут тело под потолком медленно повернулось. Верёвка натянулась с мерзким хрустом.

И мертвец открыл глаза. Прямо на него. Мужик закричал так страшно, что в соседних домах проснулись люди.

Он отшатнулся от окна, упал в грязь и пополз назад, не чувствуя ног. А из дома всё продолжал доноситься скрип качающегося тела.

Он прибежал к соседям белый как мел. Трясся так, что не мог выговорить ни слова. Только повторял:

— Там я… я там висел…

Мужики схватили фонари и пошли с ним обратно. Но в доме было пусто. Никого. Только лампочка под потолком медленно раскачивалась сама по себе. Хотя окна были закрыты. И ветра внутри не было. А возле стола стоял железный таз. Полный мутной воды. Вода в нём всё ещё слегка колыхалась. Словно кто-то только что вынул оттуда голову.

После той ночи мужик сильно изменился.

Он почти перестал разговаривать. По вечерам сидел у окна и курил одну папиросу за другой, всё глядя в темноту улицы. Иногда среди ночи соседи слышали, как он выходит во двор и долго стоит возле окна своего дома.

Будто проверяет — не горит ли снова тот жёлтый свет.

Потом он начал пить. Говорил, что по ночам слышит скрип верёвки у себя в комнате. Иногда просыпался от ощущения, будто кто-то мокрыми руками трогает его лицо.

А однажды зимой его нашли в сарае. Повешенным. Точно так же, как он увидел тогда в окне. Даже верёвка была привязана к проводке под потолком.

Когда его снимали, старики молча крестились.

Потому что лицо у него стало таким же — синим, раздутым, с вылезшими глазами.

А через несколько лет утонул его брат. В Ангаре. Говорили, место было неглубокое, он знал его с детства и был трезв. Но когда тело вытащили на берег, люди заметили странное: ногти на его руках были содраны до крови.

Будто перед смертью он отчаянно пытался за что-то ухватиться под водой.

После этого случая по Партизанской старались ночью не ходить. Особенно мимо того дома. Старухи говорили, что иногда поздно ночью в его окне снова загорается жёлтый свет. Тусклый. Мёртвый.

И если подойти слишком близко… можно увидеть в окне самого себя. Не живого. А таким, каким смерть тебя запомнит.