Сначала было предательство

Глава 4. Вечер французского кино

Проснулась я от громкого голоса бабушки под моей дверью. Она прощалась с младшим внуком, который всегда провожал ее, создавая видимость почтения перед главой семейства. А бабушка в свою очередь поучала его жизни.

Я потянулась, возвращаясь из мира снов в свое уставшее тело. Свободная ванна – вот он шанс начать день счастливым человеком. Я сорвалась с дивана, как только за бабушкой захлопнулась дверь. Но уже в коридоре увидела, как няня бодро натирает раковину в ванной до блеска. Это был ее ежедневный ритуал. «Не успела», – вздохнула я. При всей нелепости ситуации, я не могла всерьез сердиться на няню: благодаря ее стараниям, ванная всегда оставалась образцом чистоты в этой хаотичной квартире.

Набрав в ладони холодной воды из кухонного крана, я наскоро умылась и запила остатки сна водой из дежурного графина с кипяченой водой. На кухне пахло чесноком и каким-то кислыми закусками к рису.

Вернувшись в свою комнату, я начала одеваться, рассчитывая убежать до нового витка утреннего хаоса. Но не успела натянуть даже лифчик, как в комнату без стука влетел Куан — младший сын хозяйки квартиры. Его босые ноги затопали по полу, он радостно залез в кучу чемоданов. Я, полуголая, мгновенно спряталась за раскрытую дверь, сжимая в руках лифчик и мысленно проклиная отсутствие замков.

Как только Куан нашел что-то в чемодане и выбежал из комнаты, я наскоро оделась и убежала из дома.

На улице меня встретил морозный воздух — свежий, бодрящий, будоражащий после душной комнаты. Пешком до метро было всего пять минут. Сквозь спешку, обиды и усталость я всё равно не могла не отметить: я живу в Москве. В настоящем центре, а не на краю мира. И пускай моя реальность далека от мечты, пускай в комнате пахнет жареной рыбой и раздаётся детский визг — я здесь. И это — моё маленькое чудо.

В вагоне метро я забилась в угол, обхватив рюкзак обеими руками, словно он мог защитить меня от всей этой холодной, равнодушной Москвы. Утро было серым, люди в вагоне тоже казались серыми: в одинаковых пальто, с одинаковыми отрешёнными лицами. Кто-то зевал, кто-то пролистывал ленту новостей в телефоне, кто-то дремал, уронив подбородок на грудь. Всё вокруг казалось усталым, потертым, как старый чемодан.

Моё внимание зацепилось за яркое пятно — рекламный постер напротив. Французский институт приглашал на вечер французского кино. Сегодня. Подойдя ближе, я увидела список фильмов, известных мне ещё по студенческим временам.

Я медленно перечитывала строки снова и снова, будто не веря собственному счастью. Как давно я мечтала об этом! Эти французские вечера казались мне чем-то недостижимым, частью той жизни, в которую я мечтала когда-то войти — когда училась на филфаке, когда верила, что в большом городе меня ждёт что-то большее, чем бесконечная усталость и выцветшие вагоны метро.

В груди поднялась тёплая волна — не то чтобы радости, скорее ностальгии по себе прежней, той, которая ещё умела мечтать и верить.

«Я должна туда пойти», — упрямо подумала я, сжимая лямки рюкзака. – «Чтобы доказать себе: я еще жива».

Работа встретила меня резким запахом моющих средств и гулким эхом металлических кастрюль. Мне досталась тяжёлая смена — мыть посуду в кондитерском цехе, — и к полудню я уже едва передвигала ноги. Казалось, я прожила целую жизнь между раковиной и посудомоечной машиной, пока, наконец, не появилась Марьям.

Она стояла у порога, немного бледная, усталая, но с неизменной улыбкой. Маленькая, щуплая, в чуть великоватом халате, который на ней висел, как на плечиках.

— Иди, — мягко сказала она, махнув мне рукой, словно отпуская в большое плавание. — Я справлюсь. И спасибо тебе, дорогая.

Я кивнула, но почему-то не ушла сразу. Что-то в её лице — в этой глубокой усталости и одновременно какой-то тихой радости — заставило меня задержаться.

— Как ты? — спросила я, сбросив перчатки и опершись спиной о стену.

Марьям вздохнула и села на ближайший стул, вытирая лоб краем рукава.

— Нормально. Справляемся, — сказала она с лёгкой улыбкой. — Дети здоровы. Муж на стройке работает с утра до ночи. Копим.

— На дом? — почему-то уточнила я, хоть и знала ответ.

— Дом, — кивнула Марьям. — Маленький. Там, в Ташкенте. Три комнаты, сад. Чтобы дети могли бегать босиком, а я — выращивать абрикосы.

Она замолчала, задумавшись о чём-то своём, далёком.

— Осталось немного, — добавила она, наконец. — Может, год. Может, полтора. Потом уедем. Оставим всю эту тяжесть за спиной.

Я молчала, глядя на её усталые руки, покрытые мелкими трещинками от бесконечной воды и химии.

— Ты сильная, Марьям, — тихо сказала я.

Она усмехнулась:

— Когда есть для кого жить — силы всегда находятся.

Её глаза сверкнули озорными огоньками, и мне вдруг стало так тепло, будто кто-то положил ладонь мне на плечо. Стало стыдно за все мои утренние жалобы, за усталость, за желание бросить всё и спрятаться.

Я подошла, неловко обняла её за плечи.

— Всё будет хорошо, — прошептала я.

— Конечно будет, — кивнула она. — У тебя тоже, Лерочка. Главное — не сдаваться! А теперь беги, и отдохни как следует. Молодость с нами не навсегда.

Я натянула куртку, поблагодарила её ещё раз и выскользнула на улицу.

Вечер уже плотно опустился на город. Лёгкий мороз щипал щеки, воздух был колючим, будто наполненным крошечными иголочками. Фонари жёлтыми пятнами заливали тротуары, и в этих пятнах было что-то неуловимо родное — запах старой Москвы, мечты о другой жизни, которой я едва не лишилась за эти месяцы.

Французский институт встретил меня своим особенным уютом: мягкий тёплый свет заливал просторный холл, на стенах висели стилизованные афиши старых фильмов, повсюду витал лёгкий запах кофе и стершейся типографской краски от программок.

Люди разговаривали негромко, нараспев, как это умеют только французы. Здесь не было суеты метро, не было глухого металлического гула цехов. Здесь все дышало лёгкостью, искусством — жизнью, которую я так отчаянно хотела вернуть себе.