Сначала было предательство

Глава 8. Темный коридор

Как я добралась до работы — не помню. Был слышен только звук колёс чемодана, которые гремели по асфальту, застревая в каждой яме. Я не думала, не чувствовала — просто шла вперёд, как заведённая.

Оставив чемодан у охраны, я пошла в служебную кухню. Аппетита не было, но разум напоминал: впереди ночь, а я целый день ничего не ела. Я запихала в себя плов – жирный, тяжёлый – но выбора не было.

«Надо», — сказала себе. Ночь нужно отработать.

Я вышла в цех раньше всех, работы было много. Мысли крутились в голове, не давая покоя. Потом пришли Катя и Саша, смеялись, делились новостями. С появлением Жени, шума стало ещё больше. Мне было не до них. Я избегала разговоров, старалась не пересекаться взглядом. Хотела одного — чтобы меня не трогали.

С приходом Елены, все замолчали, и воздух сразу сгустился. С первого дня она меня не переносила, и я до сих пор не понимала — почему. Казалось, я была ее личной костью в горле, и сегодня она этого даже не скрывала.

Цех ожил, рабочая ночь пошла своим чередом. Я старалась сосредоточиться на тесте для медовиков, но внезапно за спиной раздался тихое, почти ласковое шипение Елены:

— Я все знаю. Ты ответишь за свой проступок. Такое уже было — не ты первая, кто решила крутить хвостом перед этим мужчиной. Посмотрим, как тебе твой французский поможет, когда шеф узнает о тебе правду.

Она исчезла так же бесшумно, как появилась, оставив за собой только липкое послевкусие. Я начала судорожно вспоминать события последних суток. Что она имеет в виду? Какой проступок?

— Конечно, на камерах всё есть! — уже громче, на весь цех, провозгласила Елена. — Мимо меня мышь не проскочит!

Вот теперь я поняла. Она говорит о той самой субботе, когда я подменила Марьям. Неофициально. Без разрешения.

Камеры…

Удар под дых. Грудь сжалась, как при удушье, желудок снова скрутило. Паника накатила, как волна, и не отпускала. В ушах загудело.

— Это твоя последняя смена. Можешь не стараться, — снова заявила Елена, не глядя в мою сторону, словно обращалась к пустоте. Но сказала это специально так, чтобы услышали все.

Это была не просто угроза — это был приговор. И никто не встал между нами.

Я не могла поверить. Как можно с таким маниакальным рвением следить за чужими ошибками? Неужели, ей действительно нравится искать поводы для доноса? Делать больно — и получать от этого удовольствие? Я вдруг ясно поняла: весь цех будет против меня, чтобы прикрыть свои оплошности.

Елена добилась своего. Меня трясло.

Ночь тянулась бесконечно. Боль в животе не отпускала. Я едва держалась на ногах, с трудом концентрируясь на коржах. Время от времени ловила на себе косые взгляды, полные насмешки и неприязни, слышала приглушенный шепот.

К утру я выдохлась окончательно. Заказ на медовики высосал из меня остатки сил. Я продолжала работать на автомате, тело двигалось само, но внутри уже ничего не оставалось. Даже мысль о том, что Виктор Поль увидит результат моего труда, не имела прежнего значения. Мне было всё равно. Я была готова упасть прямо здесь — всё легче, чем продолжать.

Когда смена близилась к завершению, я ушла из цеха и спряталась в закутке между холодильником и стеллажом для посуды. Узкое пространство, немного защищённое от чужих глаз, стало моим единственным убежищем.

Внутри была пустота. Ни сил, ни чувств, только ощущение, что этот кошмар никогда не закончится.

Меня окружала стая гиен. Никто не выл, не бросался в лоб, но чувствовалось — если я оступлюсь, разорвут. Меня трясло не от страха, а от изнеможения и внутреннего холода. Эмоции закончились. Осталась только тупая, ноющая боль в животе, временами переходящая в тошноту.

Мимо прошёл Иван. Он бросил на меня быстрый взгляд и ушёл. Я даже выдохнула с облегчением. Но через минуту он вернулся — в руке стакан с водой.

— На, возьми, — сказал он и присел рядом.

— Спасибо, — выдохнула я хриплым голосом. — Можно… я побуду одна?

Он не ответил. Напротив — сел, и придвинулся ближе. Я отодвинулась, насколько позволял узкий закуток, но деваться было некуда. Холодный металл холодильника упирался в спину, а тело отказалось подчиняться. Ни силы, ни желания спорить. Только слабость.

И тут он сжал мою руку.

— Если тебя выкинут отсюда… — начал он, будто между делом. — Можешь у меня пожить. Пару дней. У меня уютно. Телевизор есть. Матрас хороший. Чайник не течёт. А ты, вроде как, без крыши осталась, да?

Он снова придвинулся ближе. Я почувствовала тепло его тела. И неприятный запах изо рта. Меня чуть не вывернуло.

— Отпусти мою руку, — сказала я резко. — Я не пойду к тебе жить.

Но он только сжал запястье сильнее.

— Что ты ломаешься? Тебя всё равно уволят, всю ночь об этом говорили, — проговорил Иван сквозь зубы. — Штраф получишь, шеф тебя выгонит за нарушение. Ты же не первая такая, здесь никто тебе не поможет.

Он наклонился ко мне, его вторая рука легла на колено. Я почувствовала, как он начал медленно просовывать ладонь между моих ног. Его хватка на моём запястье стала жестокой, я больше не могла пошевелиться.

— Перестань… — прошептала я. — Пожалуйста… Отпусти меня…

Я даже не плакала — голос едва пробивался наружу. Мне казалось, что весь мир сжался в этом углу, и никого рядом не было. Ни одного союзника. Никого, кто сказал бы: «Остановись».

Боль в животе вспыхнула новой волной, но я продолжала бороться. Я вырывалась — насколько могла — но его руки только крепче обхватывали меня.

— Да не ломайся ты! Всё нормально будет, — выдохнул он с раздражением.

Я рванулась из последних сил. Боль в запястье пронзила. Я вскрикнула от неожиданности, в глазах потемнело.

— Что здесь происходит? — раздался резкий голос.

Мы оба вздрогнули.

– Пошел ты… – начал было Иван, но, увидев перед собой Виктора Поля, заткнулся.

Наконец, мой желудок не выдержал, сжался и все его содержимое вывалилось на Ивана. Он отпрыгнул как ошпаренный.