Сначала было предательство

Глава 13. Я совсем ничего не знаю о Викторе Поле

Она чиркнула спичкой и зажгла сигарету. Сделала первую жадную затяжку, выдохнула дым — медленно, со вкусом, запрокинув голову. Потом посмотрела на меня.

Я села напротив, на тот самый диван, где провела свою первую ночь в этой квартире.

— Лера, — представилась я первой, ничего не ожидая в ответ.

Я уже привыкла: в этой квартире сначала на тебя смотрят, делают выводы — и только потом начинают разговор.

Она сидела в кресле с высокой спинкой и пепельницей на подлокотнике. Было очевидно — это её кресло. Я поняла это по отточенным движениям, с которыми она стряхивала пепел, и по тому, как уверенно и расслабленно сидела.

Она взглянула на сигарету и, как бы между прочим, сказала:

— Любовь Геннадьевна.

Я смотрела на неё с интересом. Идеальная женщина Виктора выглядела по-французски элегантно, с лёгкой небрежностью. Голубое платье и мягкий бирюзовый жакет подчёркивали стальной оттенок её седых волос. На запястье — несколько браслетов, совершенно разных, будто собранных наспех, но при этом гармоничных. Они добавляли её образу лёгкий шарм и нарочитый беспорядок.

Я не могла определить её возраст — он словно застыл где-то в районе шестидесяти и не двигался дальше.

— Хотите, я сделаю чай? — спросила я вдруг и пошла к плите. — Я всё утро разглядывала вашу коллекцию чайных кружек.

Она улыбнулась, чуть откинувшись в кресле.

— Витенька нам обеим ничего не рассказал.

— Совершенно ничего, — ответила я, уже наливая чай.

— В этом он весь, Витенька, — вздохнула она.

Я принесла ей чай и поставила чашку на журнальный столик. Сигаретный дым мягко стелился по комнате, расползался по углам и уплывал в приоткрытое окно.

— Ты знаешь, как Витенька относится к женщинам? — спросила она, будто в шутку, но в голосе звучало что-то настороженное, как будто вопрос был риторическим.

— Нет… А как он относится? — спросила я, затаив дыхание.

— Я думала, что знаю, — ответила она, улыбнувшись с какой-то грустью. — А, оказывается, ничего не знаю.

Она смотрела прямо на меня и говорила медленно, певучим тоном, будто рассказывая сказку, в которой было слишком много правды.

Мы допили чай, и Любовь Геннадьевна сказала:

— Я пойду к себе. После перелёта нужно прийти в себя. Франкфурт-на-Майне каждый раз вводит меня в дезориентацию. Я рада нашему знакомству, Лера, — добавила она уже спокойнее, с лёгкой усталостью в голосе.

— Я тоже, Любовь Геннадьевна.

После этого разговора мне стало легче. Я перестала ревновать и злиться. Но её вопрос не давал покоя: как же Виктор Поль относится к женщинам? Сколько вообще их у него? А если они все такие, как Ирэн…

А ведь они именно такие! Его статус, его должность — всё это магнит для женщин. От бригадирши Елены до этой ослепительной Ирэн. А я никто: деревенское детство и филфак за плечами. Что мне с этим делать?

Я решила развесить часть своих вещей на радиатор — хотелось, чтобы они быстрее высохли. Ходить в одной футболке, особенно после появления Любови Геннадьевны, стало некомфортно.

Моя одежда резко выбивалась из всего, что меня здесь окружало. Я никогда не жила среди красивых вещей. Никогда не знала, что такое настоящее благополучие — когда у тебя всё есть и ты можешь позволить себе почти всё. Моя одежда говорила обратное: максимум — проездной на метро и шаурма по праздникам. И то не каждый праздник.

Это чувство несоответствия начало меня съедать. Я не знала, что с ним делать. Чтобы хоть как-то отвлечься, я взяла с полки книжку и попыталась читать.

Потом стало скучно. Я бродила по квартире, навела порядок на кухне. Проголодалась. Думала о том, что едят Виктор и Любовь Геннадьевна, но представить это было невозможно — слишком уж они оба казались из другого мира.

От скуки я решила сварить себе суп. Мясо размораживалось медленно, а я тем временем неторопливо резала овощи — всё, что удалось найти в холодильнике. Продуктов там оказалось совсем немного: мягкая морковь, увядший лук, картошка не первой свежести. Похоже, дома никто особо не готовил.

«‎Что получится — то получится», – подумала я.

Так медленно и тянулся этот день.

Я вальяжно развалилась на диване, закинув ноги на журнальный столик, когда со второго этажа спустилась Любовь Геннадьевна. Я поспешно убрала ноги, но она, проходя мимо, только махнула рукой:

— Не переживай. Можешь так делать и дальше.

Она устроилась в своём кресле, достала сигарету и закурила. Рядом с ней было удивительно спокойно. В ней чувствовалась врождённая лёгкость, умение располагать к себе без усилий. Я понимала, почему Виктор так к ней тянется. Или надеялась, что понимаю.

Виктор вошёл неожиданно. Бросил взгляд на гостиную — и тут же расплылся в улыбке. Подбежал к Любови Геннадьевне, обошёл кресло, выхватил у неё сигарету и начал обнимать её с такой детской радостью, что она засмеялась.

И тогда я в который раз поняла, что совсем ничего не знаю о Викторе Поле.