Снайпер-инструктор

33 - Я попал в госпиталь

Где-то за городом наша дивизия остановилась на привал. Я очень устал и хотел спать. В деревянном доме, куда зашли солдаты, мне не хватило места, и  я заснул на брёвнах, валявшихся во дворе. Ночь была холодная, меня припорошило снежком. Озябнув, я проснулся, слез с брёвен и подошёл к костру. У костра солдаты мне сообщили, что мой полк ушёл. На брёвнах, под снежным одеялом, меня товарищи не заметили и не разбудили. Солдаты сказали, что полк прошёл через поле в лес. Там они будут строить землянки для себя и для прибывающего пополнения.

Неподалёку от костра, находилась палатка с красным крестом. Я плохо себя чувствовал: болела голова и горло. Наверное, простудился, когда искупался в ледяной воде Прегеля. Я зашёл в палатку, попросил у медсестры каких-нибудь пилюль от ангины, но она дала мне градусник, чтобы измерить температуру. Я сел на ящик и засунул себе под мышку холодный градусник. В палатке, на матрасах лежали раненные, некоторые стонали. При мне двоих вынесли из палатки,  положили на лошадиную повозку  и увезли в госпиталь.

Медсестра проверила мой градусник, температура была за сорок.

- Старшина, я направлю тебя сейчас в госпиталь, со следующим рейсом, – сказала она.

Но меня это не устраивало, я решил удрать, вышел из палатки и упал без сознания. В дивизионный лазарет-распределитель меня доставили тоже на лошади. Лазарет состоял из десятка больших двухмачтовых палаток, выгоревших на солнце. Палатки были перегружены ранеными и больными,  поэтому устанавливали дополнительную палатку. Пожилой, солидный врач  осмотрел меня и спросил: «Ранения или контузии были?»                  

- Были, но не значительные, – ответил я.

- Вот рана на руке у тебя, дружочек, загноилась, надо её вскрывать и обрабатывать йодом. И щека твоя дёргается от контузии. С этим не шутят. Быть может, оно и пройдёт, но пока с нервами твоими не всё в порядке.  

Врач повернулся к медсестре, стоящей рядом и велел ей сделать мне укол. Затем он стал осматривать следующего раненого, лежащего на носилках.  Этого парня привезли вместе со мной. Лицо его было землистым, а губы серыми, почти чёрными. У него в бедре застрял осколок от мины, и началась гангрена.

Врач осмотрел раненого, покачал головой и сказал, что надо его срочно оперировать. Парня унесли санитары в операционную.

На следующий день, когда я проснулся, то увидел его на соседней койке. Он чувствовал себя совсем беспомощным -  не мог пошевелить ни рукой, ни  ногой, не повернуться. Он не морщился от боли, а лишь на время закрывал глаза. Парня побрили, и он стал выглядеть моложе и симпатичнее.

Когда я выходил из палатки в туалет и вернулся назад, он обратился ко мне: «Слушай, братишка, давай поговорим».

- Давай, – согласился  я.

- Ты боишься смерти? – спросил он.

- Нет, не боюсь.

- Да не может быть. Все боятся. Просто ты хочешь выглядеть храбрее других... Признайся, скажи честно, боишься? 

- Правда, не боюсь, – убеждал  я  его. – Мне уже доводилось в Кёнигсберге умирать, и это не больно и не страшно.

Я рассказал солдату свою историю, как меня засыпало землёй рядом с воронкой от мины. После этого он мне поверил.

- Спасибо, брат, что успокоил меня. Теперь и мне будет спокойнее умирать. Скорее бы отмучиться…

В палатке находились ещё несколько металлических кроватей, на которых лежали раненые и больные. Они слышали наш  разговор. Лежавший рядом со мной другой солдат, лет тридцати пяти, с папиросой во рту, вмешался в разговор и попытался успокоить моего собеседника: «Слушай, парень, не надо думать о смерти, ты будешь жить, тебе сделали операцию и всё у тебя заживёт. Вот уж мать обрадуется, когда домой приедешь…»

- Домой я уже никогда не приеду, - с горечью в голосе произнёс, тяжело раненный солдат, - я слышал разговор врачей. Они сказали, что гангрена распространяется, и жить мне осталось не долго. Врачи думали, что я не слышал.

- Всё равно, верь в спасение, молись богу, – не унимался сосед по койке.

- Как молиться, если нет сил, поднять руку.

- А ты молись в мыслях, или вслух…

Некоторое время все молчали, только в конце большой палатки кто-то стонал, всхлипывая, словно ребёнок.

- Вот я умру, и никто меня не вспомнит, кроме матери, – продолжал говорить тяжелораненый. – У меня даже нет ни одной медали. От меня на земле ни какого следа не останется, мои кости сгниют, мать тоже умрёт, и всё. Получается, что  и  не жил?

Я не знал, как возразить этому парню, всей душой чувствовал, что есть правильные слова, но от контузии и от высокой температуры, моя голова плохо соображала. Вместо меня хорошо сказал другой солдат, лежавший с нами в палатке:

- Мы штурмовали все вместе Кёнигсберг и взяли его. Это и есть память о нас. Конечно, имя каждого солдата в отдельности, не останется в истории, но мы единый советский народ, и это наша общая победа. Кстати, я по национальности украинец.

Когда  солдат закончил говорить, сразу несколько голосов поддержали его: «Правильно… Ты точно сказал…»

На следующий день, в мучениях, тяжелораненый солдат умер.

В госпитале я пролежал неделю. За это время в нашей палатке умерли ещё двое. Очень тяжело было видеть смерть этих парней, хотя на фронте я уже всего насмотрелся.