Снегурочка-попаданка не хочет таять

Глава 6

— Спор... — протянул он. — А ты... а ты, ледышка, не такая уж и скучная, оказывается.

Он резко развернулся на каблуках.

— Идём! — рявкнул он мне через плечо. — Выиграем у этого медведя его лучшую тушу.

Мы не вошли. Мы ввалились.

Ярослав шёл впереди, грудь колесом, а я семенила сзади, пытаясь унять дрожь (от истощения, не от страха... ладно, и от страха тоже).

Петро всё ещё стоял у прилавка, но тесак отложил и смотрел на нас с ленивым любопытством.

— Опять вы? — протянул он. — Я ж сказал, пошли вон.

— Спор! — рявкнул Ярослав, ударив кулаком по прилавку так, что подпрыгнул обрубок свиной ноги.

Мясник приподнял бровь.

— Спор, Петро! — глаза моего «партнёра» горели чистым азартом. — Твоя лучшая туша против... десяти золотых! Моя девица, — он ткнул в меня пальцем, и я вспыхнула (мысленно), — сделает твой погреб ледяным. Лёд не сработает, мясо стухнет — я плачу десять золотых. Сработает, мясо будет как с мороза, — платишь ты. Идёт?

Петро молчал секунду. Потом его лицо расплылось в ухмылке. Он был таким же игроком, как и Ярослав.

— Десять золотых и туша, — уточнил он. — Я выиграю.

— Идёт! — тут же согласился Ярослав, не дав мне и пикнуть.

— Ну, гляди, парень. Слово — не воробей, — хмыкнул Петро.

Он не двинулся с места, лишь лениво махнул тесаком в сторону тёмного провала в углу лавки.

— Лезьте. А я тут погляжу. Не хватало, чтоб вы мне там ещё тушу попортили.

Мы спустились по скользким ступеням в сырой, вонючий подпол.

Пахло землёй, гнилой соломой и старым мясом.

В углу, на крюках, висели те самые туши.

Над головой, в квадрате света, маячила туша самого Петро, который скрестил руки на груди.

— Ну? — донёсся его гулкий голос. — Давай, колдуй.

Я шагнула вперёд. Я была измотана. Магия, злость, этот спор... а главное — невыносимый жар, исходивший от Ярослава, который стоял слишком близко в тесном погребе, — всё это высасывало из меня силы.

Я закрыла глаза. Сосредоточилась. Вспомнила ледяную кружку. Холод.

Приказала...

Открыла глаза. На стене, куда я указывала, вырос... иней.

Тонкий, жалкий, полупрозрачный слой инея, как на окне в первый осенний заморозок.

— Ха! — Петро, просовывая голову в дыру, громко расхохотался наверху. — И это всё, девка? Да от моего дыхания холоднее!

Я запаниковала. Попыталась снова. Сосредоточилась сильнее, сжимая кулаки до хруста.
Иней стал чуть-чуть гуще. И всё.

Ярослав молчал. Я обернулась. Он не был красным от злости.
Он был белым. Белым от страха и ярости.

Его эго, его репутация, его десять золотых — всё это страдало прямо сейчас из-за меня.
Он подался ко мне и прошипел так тихо, что слышала только я:

— Саша! Какого чёрта?! Делай! Ты меня сейчас... опозоришь!

Я вскинула руки и, кажется, закричала. Может, вслух, а может, только в своей голове:

«ДА КАК ВЫ МЕНЯ ВСЕ ДОСТАЛИ!»

Из меня вырвалась не магия.

Вырвалась чистая, холодная, кристаллическая ярость.

Я перестала думать.
Перестала визуализировать.
Я приказала.

Погреб утонул в ледяном взрыве. Раздался оглушительный треск.
Воздух мгновенно стал колючим.

Яркий, голубой, вечный лёд не просто покрыл стены — он вырвался из моих ладоней, захватывая пол, потолок, бочки, оплетая крюки с мясом.

Ледяной вихрь, не найдя больше места внизу, ударил вверх, в единственный выход — в проём лестницы.

— Ай! — донеслось сверху. А потом — глухой удар.

Тяжёлая дубовая крышка люка, которую отбросило взрывной волной холода, с грохотом захлопнулась.

Мы остались в темноте, которую прорезал лишь зловещий голубой свет, исходящий от моего творения.

— Эй! — раздался приглушённый голос Петро снаружи. — Что за шутки?! Открывай!

Ярослав ахнул. Он бросился к лестнице и рванул на себя кольцо. Ничего.
Он рванул сильнее, упираясь сапогом в ледяную ступеньку. Люк даже не дрогнул.

— Он... примёрз, — прохрипел Ярослав, отшатываясь.

Он посмотрел на стены, на свои сапоги, покрытые инеем, на руки, от которых валил пар.

Я тяжело выдохнула (пар тут же превратился в иней) и сползла по стене, которая теперь была моим творением.

Совершенно пустая. И победившая.

— Петро! — закричал Ярослав, колотя кулаком в ледяной потолок. — Он примёрз! Ломай!

Снаружи донеслись ругательства и звук удара — очевидно, тесаком. Люк не поддался.

— Ведьма! — ворчал Петро. — Да я вас!..

Удары стихли. Послышались удаляющиеся шаги. Он ушёл. Наверное, за ломом. Или за вилами.

Ярослав медленно опустил руку. И обернулся.

Я сидела в дальнем углу, вжавшись в сияющий лёд, и пыталась отдышаться. Шок на его лице сменился адреналиновой злостью.

— Замуровала! — рявкнул он, шагая ко мне. — Ты нас тут замуровала, сосулька полоумная! Что ты натворила?!

— Я?! — возмущённо пискнула я. — Я только что спасла твою репутацию и десять золотых!

Я попыталась встать, чтобы спорить с ним на равных, но ноги подкосились от слабости. Новый ледяной пол оказался предательски скользким.

Я пошатнулась, взмахнула руками.

Ярослав, шедший на меня, инстинктивно дёрнулся, чтобы меня поймать.

В итоге мы оба, потеряв равновесие на свежем льду, с диким воплем (моим) и ругательством (его) рухнули на пол.

Мы оказались в какой-то нелепой, спутанной куче. Я — снизу, он — практически на мне, упёршись руками по обе стороны от моей головы.

Тишина.

Слышно было только, как мы тяжело дышим, выпуская облачка пара в сияющем голубом мареве.

Он замер. Его лицо было в паре сантиметров от моего. Я видела каждую ресницу, каждую веснушку на его носу и…

— Ты... — прошипел он.

— Ты... — прошипела я в ответ, пытаясь его отпихнуть.

И тут он замолчал. Он просто смотрел. Долго. Его дыхание опалило мою щеку. Ярость в его глазах медленно... таяла. Сменяясь чем-то другим. Растерянным удивлением.