Снежинка со вкусом любви

Пролог. Сентябырьский снег

Прозвенел звонок.

Я вздрогнула от неожиданности — резкий, пронзительный звук разорвал утреннюю дрёму аудитории, но тишина так и не наступила. Она лишь сменила оттенок, словно кто-то повернул невидимый регулятор громкости, приглушив басы и оставив только высокие, шелестящие частоты. Гул голосов, ещё минуту назад заполнявших просторную лекционную комнату густым, вязким шумом — обрывки летних историй, смешки, скрип стульев, хлопанье тетрадей — угас, будто его выключили. Теперь пространство наполнилось другим звуком: сосредоточенным, деловым, почти интимным. Шелест конспектов, которые торопливо листали замёрзшими пальцами. Металлические щелчки авторучек — этот звук я узнала бы из тысячи, у каждой ручки свой характер, свой голос. У моей, например, мягкий, глухой щелчок, почти извиняющийся. У Ленки с первого ряда — резкий, наглый, будто она заявляет: «Я здесь, и я готова писать быстрее всех». Приглушённые реплики, которыми перебрасывались опоздавшие, пробираясь к своим местам: «Дим, подвинься», «Это моё место вообще-то», «Да ладно тебе, сяду с краю».

Я была спокойна. Удивительно спокойна для первого учебного дня после лета, когда обычно всё внутри дрожит мелкой противной дрожью — от новых предметов, от незнакомых преподавателей, от необходимости снова втискивать себя в жёсткие рамки расписания. Может, дело было в том, что третий курс — это уже не первокурсники-щенки, потерянные в коридорах, и не второкурсники, судорожно доказывающие, что они чего-то стоят. Третий курс — это почти взрослые люди, у которых за плечами две сессии, практика и понимание, что колледж — это не школа. Здесь никто не будет стоять над душой и требовать дневник. Хочешь — учись. Не хочешь — твои проблемы.

Я прошла к своей парте у окна — третий ряд, место у стены. Ещё в прошлом году это место было «нашим». Мы делили его с Катькой, моей лучшей подругой с первого дня учёбы. Два года локоть к локтю, два года общих шпаргалок, общих перекусов на переменах (она всегда приносила домашние бутерброды с колбасой, а я делилась яблоками с бабушкиной дачи), общих истерических смешков над неудачными ответами одногруппников. А теперь — пусто. Катька перевелась в педагогический в областном центре в конце прошлого курса, решив, что «там перспективнее». Мы попрощались в июне, на автовокзале, обнялись, пообещали писать каждый день. Писали первую неделю. Потом — раз в месяц. Потом — смайлики в мессенджере по праздникам.

Я достала тетрадь в твёрдой обложке — новенькую, пахнущую типографской краской, с плотными листами в клетку. Провела ладонью по гладкой поверхности, чувствуя под пальцами приятную, чуть шероховатую текстуру. Рядом легла любимая ручка, пенал с зайцем (да, в девятнадцать лет у меня пенал с зайцем, и что?), ластик, заточенные карандаши. Я разложила всё с какой-то педантичной аккуратностью, которая появилась у меня недавно — может, это такой способ контролировать хоть что-то, когда всё остальное летит в тартарары? Ручка — параллельно тетради. Ластик — в левом верхнем углу. Пенал — ровно по центру.

Пустота справа ощущалась почти физически. Не просто пустое место — отсутствие. Как фантомная боль в ампутированной конечности. Я даже локоть привычно отодвинула, освобождая Катькино пространство, и тут же одёрнула себя. Глупо. Катька сейчас где-то там, в большом городе, сидит в такой же аудитории, может, даже смотрит в такое же заснеженное окно. А может, у них солнечно. Кто знает.

С одной стороны — свобода. Да, та самая, о которой я мечтала весь прошлый год, когда Катька вечно задевала мой локоть во время лекций, когда её конспекты расползались на мою половину, когда она бесконечно шуршала фантиками от конфет. Теперь можно разложить свои вещи веером, занять всё пространство, никто не будет дышать в затылок и спрашивать: «Амина, дай списать, а?» С другой — неуютно. Словно потеряла половину себя. Словно я теперь — не «мы с Катькой», а просто «Амина». И это «просто» — оно какое-то... недостаточное. Неполное.

Пара подходила к концу — по крайней мере, мне так казалось, потому что я не смотрела на часы, а просто считала про себя минуты, как делала это ещё в школе, — а преподавателя всё не было. Дмитрий Сергеевич, наш «биолог», вечно застревал то в лаборатории, где у него вечно что-то кипело в пробирках, то в методическом кабинете, где он спорил с завучем о необходимости дополнительных часов на практические занятия. Мы уже привыкли. Первые пятнадцать минут пары мы обычно сидим, ждём, а потом кто-нибудь из старост бежит в лаборантскую — «Дмитрий Сергеевич, вы придёте?» — и он, взлохмаченный, в халате, заляпанном чем-то зелёным, влетает в аудиторию с криком: «Ребята, простите, заработался!»

Сегодня никто не побежал. Все лениво ждали, уткнувшись в телефоны или в окно.

Время, казалось, замедлило бег, уткнувшись в белое безмолвие за окном. Там, в стеклянной раме, словно в огромном телевизоре с выкрученной на минимум яркостью, шло тихое, гипнотическое шоу. Снег. Первый снег в этом сентябре — ранний, неожиданный, почти неприличный своей белизной среди ещё не опавшей листвы. Пухлые, невесомые хлопья кружились в прощальном вальсе — медленно, торжественно, словно каждое падение было маленьким событием. Они ложились на подоконники, на карнизы, на крыши припаркованных внизу машин, превращая обычный двор колледжа в декорацию к рождественской открытке. Я смотрела, как одна особенно крупная снежинка приземлилась на ветку старого тополя за окном, дрогнула, словно раздумывая — остаться или лететь дальше, — и осталась. Приросла к коре, стала частью белого покрывала.

И тут я заметила то, чего не видела раньше. За два с половиной года учёбы. За сотни часов, проведённых в этой аудитории, глядя в это самое окно, чертыхаясь на сквозняки, мечтая о перемене.

Цветы.

На каждом подоконнике — цветы. Не казённые алоэ в коричневых пластиковых горшках, которые стоят в каждой второй аудитории и выглядят так, будто их поливают раз в год по великому празднику. Нет. Настоящие, живые растения. Бархатистая фиолетовая традесканция, чьи листья, опушённые мягким ворсом, свисали вниз пышной гривой — я провела бы по ним пальцем, если бы сидела ближе, просто чтобы почувствовать эту удивительную текстуру. Нежные плети плюща, обвивающие жалюзи так аккуратно и бережно, словно кто-то специально направлял их рост, подвязывал, заботился. И даже крошечная роза — я прищурилась, не веря своим глазам, — роза! — отважно цветущая на северной стороне, где солнце бывает от силы пару часов в день. Её бутон, нежно-розовый, полураскрытый, тянулся к свету с каким-то отчаянным упорством, и это было так... трогательно. Так по-человечески.