Снежная

Глава 44. Мороз по венам

Я переступаю порог квартиры, и меня обдаёт неестественной, почти глухой тишиной. Ни света, ни шороха. Словно само пространство затаило дыхание. Воздух внутри пахнет чем-то непривычным и затхлым, будто с утра никто не открывал окон.

— Бабуль? — зову я, тревожно вслушиваясь в темноту. — Оль? Вы где?

Тишина. Ни шагов, ни ответа, ни знакомого голоса. Лишь лёгкий скрип половиц под моими ногами и отголосок собственного сердца, бьющегося в груди с нарастающей тревогой.

Скидываю обувь на ходу, торопливо, как будто спешу вырваться из этой немой неизвестности. Нажимаю выключатель, вспышка тусклого света режет глаза, но не даёт утешения. Я иду из комнаты в комнату, вглядываясь в полутени, ожидая увидеть их: бабушку в кресле, а Олю на диване. Но квартира встречает меня глухой и холодной пустотой.

Где они? Куда могли уйти, ничего не сказав?

Я возвращаюсь в прихожую, вытаскиваю из рюкзака телефон. Нажимаю кнопку — экран чёрный.

— Чёрт, — шепчу я, будто выплёвываю ком тревоги, застрявший в горле. Аппарат сел. Конечно.

Может, они ушли в магазин? Пусть бы так… Пусть бы только так. Просто дайте знак, что всё в порядке, — мысленно молю Вселенную.

Сбрасываю куртку на пол, бегу в гостиную, почти скользя по паркету. Вот розетка, вот зарядка. Подключаю, и красная батарея медленно вспыхивает на экране. Заряд пошёл. Жду, не отводя взгляда, как будто от этого зависит моя жизнь. Мир застыл, замер, напряжён, как перед бурей.

Телефон включается, и в ту же секунду раздаётся надрывный звонок.

— Алло! — отвечаю, а сердце бьётся в висках. — Где вы?!

— Снежа… — голос Ольги надломленный и дрожащий, словно она с трудом сдерживает рыдания.

— Что случилось?! — в груди всё сжимается, становится трудно дышать.

— Бабушка… она… в больнице… — всхлипы, неровное дыхание в трубке.

Ужас мгновенно поднимается внутри меня, чувствую, как земля уходит из-под ног.

— В какой больнице? — мой голос срывается.

— Сей-йчас… — пробует сказать Оля, заикаясь от слёз. — Дам трубку тётеньке…

Горячие слёзы катятся по моим щекам всю дорогу до больницы. Я вытираю их рукавом куртки, но они текут снова, словно во мне треснула внутренняя плотина. Сердце сжимается от тревоги, а мысли кружатся, как встревоженные птицы. Я не помню, как добралась до отделения, просто шла, почти на автомате, не чувствуя под собой ног.

Нужный этаж. Сестринский пост.

Ольга сидит на жёстком пластиковом стуле, съёжившись, как промокший котёнок, забытый кем-то в тени больничного коридора. Её глаза раскраснелись и припухли, губы поджаты, руки вцепились в рукава кофты.

— Оля! — выдыхаю я, сорвавшись на бег.

— Снежа! — она кидается мне навстречу и прижимается всем телом, как будто только я могла сейчас защитить её от всей боли мира. Её плечики содрогаются от рыданий, и я до крови закусываю щёку, чтобы не разреветься вместе с ней.

— Всё хорошо, родная. Я рядом. — Я глажу её по растрёпанным мягким волосам.

— Что, нашлась твоя сестрёнка? — раздался тёплый, хрипловатый голос.

Я поднимаю глаза. Перед нами стоит женщина в белом халате с добрым круглым лицом и усталой, но мягкой улыбкой.

— Она и не терялась, — всхлипывает Ольга. — Она работала.

— Здравствуйте, — проглотив комок, я шагаю ближе. — Как бабушка? Что с ней?

— Гипертонический криз, — спокойно отвечает медсестра. — Но мы стабилизировали состояние, всё будет хорошо. Только... постарайтесь не расстраивать её лишний раз. Возраст.

Ольга натягивает куртку дрожащими руками, всё ещё всхлипывая. Мы тепло прощаемся с медсёстрами, благодарим и отправляемся навстречу холодному вечеру и одинокой квартире без аромата бабушкиной выпечки.

Я обнимаю сестрёнку за плечи, стараясь придать уверенности хотя бы прикосновением.

— Всё хорошо, родная… Бабушка поправится, — говорю я тихо, почти шёпотом, словно боюсь спугнуть хрупкую надежду, теплящуюся внутри.

Ольга вдруг резко останавливается и выдыхает с надрывом:

— Не будет хорошо! — в её голосе срывающаяся боль. — Она сказала, что продаст нашу квартиру! А меня заберут в детский дом…

Ноги словно прирастают к земле. Сердце глухо стучит в груди. Ощущение, что внутри меня что-то незримо, но необратимо разваливается на мелкие кусочки.

— Кто сказала? — спрашиваю я, хотя и так знаю ответ.

— Тётка Анна приходила, — всхлипывает Ольга, — разговаривала с бабушкой. Просила деньги… Говорила гадости про папу… и про тебя. А потом сказала, что они решили продать нашу квартиру.

Сестрёнка глотает морозный воздух, её дыхание сбивается, но она всё же продолжает:

— Бабушка отдала ей деньги, которые ты подарила ей!

Поперёк горла встаёт мерзкий, тошнотворный ком. Мне кажется, что я оказалась в плохо снятом фильме ужасов. Только вот страх здесь настоящий и грязь настоящая.

— Потом она ушла, — Оля сглатывает, — а бабушке стало плохо. Мы вызвали скорую.

Я смотрю на сестрёнку, и сердце сжимается от непосильной боли. Такая маленькая, но такая храбрая. Если бы её не было дома, если бы бабушка была одна. Даже страшно подумать, чем бы это могло закончиться.

— Ты у меня большая умница, слышишь? — я беру её за руку. — Ты настоящая героиня. Ты очень помогла бабушке.

Я произношу это спокойно, но внутри меня всё кипит. Если бы кто-то сейчас спросил, как я себя чувствую, то я бы, наверное, не смогла подобрать слова. Это не просто злость. Это жгучая, отчаянная ненависть, которую я стараюсь спрятать от Оли, чтобы не напугать. Мне невыносимо от осознания того, как быстро ей пришлось повзрослеть.

Домой мы добираемся, словно в густом, липком тумане. Боль бурлит где-то под рёбрами, распирает грудную клетку, и я с трудом держусь, чтобы не закричать в голос.

— Милая, пошли. Надо поужинать, — говорю я с тихой нежностью, хотя в горле ком, но понимаю, что Оле нужно поесть.

Она опускается на табуретку за кухонным столом. Такая маленькая, растрёпанная и хрупкая, что моё сердце сжимается ещё сильнее. Я наливаю в тарелку суп, разогреваю и ставлю перед ней. Нахожу в шкафчике мяту и завариваю. Тёплый, терпкий аромат заполняет кухню. Разливаю чай по кружкам, достаю бабушкины конфеты. Маленький жест заботы, оставленный в старом кухонном шкафу.