Снежная

Глава 45. Вьюга

Из комнаты доносится глухой звук телевизора. Сестрёнка смотрит любимые мультики, но не смеётся, как обычно. С самого пробуждения она ведёт себя замкнуто, словно отгораживается от мира. Её молчание громче любых слов. Оно скребёт по нервам, будто когтями, и от этого внутри меня образуется ледяной узел.

— Спасибо, что согласилась посидеть с Ольгой, — тихо говорю я, накидывая куртку. — Мне стало страшно оставлять её одну, поэтому позвала тебя…

— Не оправдывайся! Я всё понимаю, — перебивает Лиза.

Несмотря на ранний час, подруга стоит у меня на пороге, раскрасневшаяся от мороза, решительная и готовая помочь.

— Постараюсь недолго.

— Я бы лучше с тобой пошла, — произносит Лиза, вскидывая подбородок. В её голосе слышится напряжённая готовность. — Они бы у меня быстро музыку сменили.

— Спасибо, но мне будет спокойнее, если ты останешься с Олей.

Я порывисто обнимаю подругу, словно пытаясь подзарядиться её смелостью и решительностью, и отстранившись, направляюсь к двери.

— Разнеси их там! — летящая мне вслед фраза ощущается, как ободряющий пинок.

Я выхожу на улицу, и в первый раз за долгое время не боюсь идти к отцу. Тоскливая пустота, которая разъедала годами, больше не тревожит. Сегодня я не открытая кровоточащая рана. Сегодня я лезвие, готовое постоять за любимых людей. Во мне кипит холодная ярость, как тёмная река, скованная льдом.

Я добираюсь до остановки, цепляясь пальцами за ремешок рюкзака, словно он способен удержать меня от взрыва. Сажусь в троллейбус и смотрю в мутное, замёрзшее окно. Город дрожит в оранжевом свете фонарей, как старая киноплёнка.

Я проверяю телефон. Сообщение прочитано, но ни ответа, ни даже короткого «понял». Лишь глухая, тягучая тишина, разлитая между строк. Как ни странно, но меня ранит Лешино молчание. Хотя я сама попросила оставить меня в покое, и он послушался. Тогда почему где-то глубоко, под слоями гордости и разума, тлеет глупая, нерациональная надежда, что он не сдастся, объяснит, даже если не просят. Но Лёша молчит. Со вздохом убираю телефон и направляюсь к выходу из троллейбуса.

Подъезд встречает меня запахом сырости и несвежих тряпок. Подхожу к знакомой двери и стучу, но в ответ тишина. Стучу громче, и за дверью наконец-то слышится ворчание:

— Я тебе говорила ключи возьми! Опять спать не даёшь! Достал уже!

Ключ гремит в замке, словно цепи заключённого, и тяжёлые двери со скрипом отползают в сторону.

— Ты? – удивляется мачеха и пытается захлопнуть двери, но я подставляю ногу, не давая случиться этому. — Нечего тебе здесь делать! Убирайся, непутёвая!

В нос ударят кислый запах перегара.

— Чего припёрлась? — она поправляет на груди засаленный халат. — Бабка твоя в этом месяце уже всё отдала.

— Бабушка в больнице, — произношу я тихо, но в голосе лёд. — Зачем ты полезла к ней?

Лицо Анны принимает удивлённый вид, словно она не ожидала такого исхода.

— Да я же звонила тебе, ты недоступна была. Миленка сказала, что тебя уволили и платить ты нам больше не будешь…

— И поэтому ты пошла к ней?

— А что я должна была делать? — Анна начинает привычно заводиться. — Нам жрать нечего! Пусть твой папаша работу нормальную найдёт, а не в потолок плюёт! Я вообще к тебе пришла, а не к ней. Сама виновата, что тебя дома не было. Нечего шляться!

— Деньги верни, — твёрдо прошу я.

— Чего-о-о?

— Позови отца.

— Нет его! Иди отсюда.

— Не уйду, пока не поговорю.

— Иди давай! — Мачеха хватает меня за плечи и пытается оттолкнуть от двери.

— Руки убери! — мой голос разносится по подъезду, звонко и зло. — Или я полицию вызову. Пусть соседи на это посмотрят.

Анна дёргается так, словно её окатили холодной водой.

— Ты из ума выжила? — шипит она.

— У меня прописка в этой квартире! — я делаю шаг вперёд, нависая над ней. — Она моя так же, как и твоя. Я здесь не гостья.

Её лицо перекашивает от злости.

— Ты?! — фыркает она, но всё же пятится и, скрипя зубами, пропускает меня внутрь. — Угрожать мне вздумала?

— Как и вы мне. Я просила не лезть к бабушке? Просила по-хорошему?

Глаза Анны начинают метаться по прихожей, как крыса в клетке.

— Просила?! — она дёргает плечом. — Сама виновата!

— Да неужели? — я сдержанно улыбаюсь. — Знаете, что вас спасало раньше? Моя бабушка. Я боялась её расстроить, боялась, что у неё не выдержит сердце, что она снова попадёт в больницу. Но теперь бояться нечего, всё уже случилось, поэтому будем продавать не только бабушкину, но и папину квартиру. Я хочу свою и Ольгину долю. По закону.

— Ах ты, тварь! Совсем с катушек слетела?! — визжит она. — И как только совести на такое хватает? Родного отца решила без угла оставить?

— А то, что отец собрался продавать квартиру родной матери, это нормально? Я больше не буду молчать и смотреть, как какая-то змея забралась в мой дом и пытается лишить близких мне людей крыши над головой. Сунешься к нам, и я найму лучшего адвоката и сунусь к вам.

— И на что же ты наймёшь адвоката, дурёха? — Анна кривится в ехидной ухмылке. — Не зря тебя с работы-то пнули.

— Не переживайте, я уже нашла работу и получше той, что была, — вру я. — И сделаю всё, чтобы Ольга получила своё по праву. Вы здесь никто.

Я держу спину прямо, не моргаю и не отвожу взгляда. Просто смотрю на неё, холодно и бесстрашно. Пусть привыкает, я больше не собираюсь молчать и позволять манипулировать собой. Ведь благодаря ей я вынесла важный урок: с гнилыми людьми невозможно договариваться. Они не понимают по-хорошему.

— Ах ты… змеюка подколодная! — взвизгивает Анна и, осатанев, бросается на меня.

Я не успеваю увернуться, только поднимаю руки, её ладонь с силой удареят меня по щеке. В ответ я толкаю мачеху, не сдержав злости. Анна с криком налетает на тумбочку. Раздаётся грохот, на пол летят тюбики, пузырьки, флаконы, всё смешивается в безумной симфонии падения.

Мачеха, как бешеная, снова кидается на меня, но в этот момент за моей спиной раздаётся низкий, надломленный, но твёрдый голос: