Снежная

Глава 46. Возвращение

— Бабуль, — с губ срывается вздох облегчения, когда я вижу любимую старушку.

Она сидит на аккуратно застеленной кровати в светлой палате со свежим ремонтом. В углу скромно поблёскивает маленький холодильник, а на стене висит телевизор, из которого доносится тихий голос диктора.

— Внуча! — лицо бабушки расцветает при виде меня, но улыбка тут же гаснет. — А зачем ты меня сюда? Небось, дорого? Я не хотела, но сказали, оплачено.

Она переводит вопросительный взгляд на сопровождающую меня медсестру.

— Оплачено? — потрясённо произношу я. — Это не я.

— Как? — удивляется бабушка.

— А точно вы ничего не перепутали? — обращаюсь я к медсестре. — Просто у нас нет денег, чтобы оплатить… Не могли бы вы узнать?

— Сейчас уточню, — нехотя произносит круглолицая женщина и уже через секунду выскальзывает за дверь.

Я подхожу к кровати и опускаюсь на корточки у бабушкиных ног. Склоняю голову ей на колени, как в детстве, когда мир рушился, а её тёплая ладонь могла собрать меня заново.

Мне страшно поднять глаза. Стыд сжимает горло, будто ошейник.

— Бабуль, прости меня, — шепчу я. — Я так виновата, что не рассказала тебе всего…

Её ладонь ложится мне на волосы: мягкая, пахнущая лекарствами и временем. Мне хочется вернуться в детство, когда я верила, что если бабушка рядом, то значит, всё будет хорошо.

— А я ведь чувствовала, что ты что-то скрываешь, — вздыхает она, гладя меня, как ребёнка. — Не зря у меня сердце не на месте было. Всё понимала, видела, что ты ходишь, как тень, а добиться ничего не могла. Лучше бы ты всё выложила сразу, и я бы спокойнее была, а не гадала, что с тобой. Думала, что влюбилась ты, да страдаешь, а тут вон оно, как обернулось, — говорит бабушка.— В следующий раз не молчи.

— Следующего раза не будет, — клятвенно заверяю я. — Прости меня.

— Да хватит тебе, заладила «прости да прости», — обрывает она меня строго, но с любовью. — Это твой отец жену распустил. Ох и получит он у меня, когда я отседав выйду.

— Оля сказала, что мачеха поливала меня грязью. Ты только не расстраивайся и не верь ей.

— Тьху ты, буду ещё из-за ентого расстраиваться? — бабушка фыркает с таким презрением, словно стряхивает с плеч пыль. — Собака лает, караван идёт. Да я бы скорее поверила, что в июле снег выпадет, чем в то, что моя внученька, девка продажная. Пусть за Миленкой своей следит, а мы сами разберёмся.

— Бабуля, как же я тебя люблю, — выдыхаю я, чувствуя невероятное облегчение, словно с каждым словом в груди становится теплее и светлее.

— И я тебя, родная, — тихо отвечает она, — Как вы там без меня? А Олечка как? Не напугала я её, старая дура?

— С ней всё хорошо, я её с Лизой оставила. Они очень ждут, когда ты поправишься.

— Ну и славно, — кивает она, — А я, между прочим, здесь неплохо устроилась. Капельницы ставят, ухаживают… хоть замуж снова выдавай! — с этими словами на её лице вспыхивает знакомая улыбка, чуть усталая, но по-прежнему живая. Я невольно улыбаюсь сквозь щемящее в груди тепло.

В палату возвращается круглолицая медсестра.

— Виктор Геннадьевич просил передать, что ваша родственница оплатила пребывание на две недели, — сухо сообщает она.

Бабушка морщит лоб, хмурит брови.

— Отродясь у нас богатых родственников не водилось, — прищуривается она. — Что-то вы, дочка, напутали.

— Ничего мы не перепутали. Договор оформлен на ваше имя. Лучше родственников обзвоните, — с оттенком раздражения говорит медсестра. И, не дождавшись ответа, выходит из палаты, захлопнув за собой дверь. Оставляя за собой звенящую тишину, в которой повисают мои невысказанные вопросы.

— Вот так чудеса, — бормочет бабушка, чуть покачивая головой, будто старается стряхнуть с неё головокружение. — Не иначе как кто-то с неба денежку уронил.

Я улыбаюсь краешком губ, но внутри нарастает тревога. Что, если за это «чудо» нам всё-таки придётся заплатить?

Провожу с бабушкой ещё немного времени. Она неспешно даёт мне указания: сварить суп на косточке «обязательно с лаврушкой», перегладить Ольгину одежду «школьная форма должна быть с иголочки».

Её голос, как тёплое одеяло, заштопанное заботой. Мне не хочется уходить, но она произносит строго и ласково:

— Ступай уже. Олечка ждёт. Нечего тут со старой сидеть.

Я наклоняюсь и крепко обнимаю её, с затаившимся страхом никогда больше не почувствовать её тепло. Она пахнет чем-то вечным: сушёными яблоками, тёплой печкой и августовским ветром с луга. Пахнет домом.

По дороге домой сердце не находит себе места. Мысли превращаются в клубок тревоги.

Кто оплатил бабушке палату? Мог ли это быть Лёша? Но если да, то почему медсестра сказала, что приезжала девушка?

Я открываю диалог с ним и натыкаюсь на безжизненную пустоту. Не одного сообщения, будто между нами проложили границу молчания.

Стоит мне переступить порог родной квартиры, как навстречу выходит Лиза.

— Тут у тебя гости, — встревоженно сообщает она. — Прости, я не могла его не впустить.

Сердце подпрыгивает к горлу, а ладони покрываются испариной.

— Где? — спрашиваю хрипло.

— На кухне.

Скидываю обувь, куртку и несусь по коридору, будто за спиной выросли крылья. Влетаю на кухню и словно врезаюсь в стеклянную стену.

За кухонным столом сидит мой отец. В мятом свитере, с опущенными плечами. Рядом с ним расположилась Ольга. Они о чём-то разговаривают и улыбаются.

— Что ты здесь делаешь? — спрашиваю дрожащим голосом, ощущая во рту привкус едкого разочарования.

Отец поднимает взгляд и смотрит на меня как побитая собака.

— Снежана… Я хотел поговорить…

— Говори.

— Как мать?

— Нормально.

— Я не знал, что Анька просила вас продать квартиру матери. Ничего не знал… или забыл… пил тогда, — он опускает голову, словно предложения даются ему с большим трудом. — Мы поговорили… Достала она меня, я с ней совсем скачусь. Не хочу с ней больше жить. Хочу развестись. Пить брошу… Работу приличную найду. Закодируем меня? Поможете? Я один не справлюсь…